• 901
    Рекомендуйте друзьям

    Михаил Семенович Казиник — настоящий человек эпохи Возрождения. Виртуозный скрипач, искусствовед, поэт, философ, режиссер, талантливый лектор, преподаватель и писатель. В преддверии музыкальных концертов маэстро, которые пройдут с 16 по 24 ноября, рассказываем о литературных привычках музыканта и книгах, которые помогли изменить себя. Беседовала Елена Селезнева.


    Самая первая книга, которую Вы помните.

    Я начал читать в возрасте трех-четырех лет, и первые мои книги были поэтическими, а именно сказки Александра Сергеевича Пушкина. Первый раз я их читал с текста, а второй раз — на память. И рассказывал в детском саду другим детям: воспитательницы сажали всех на стульчики, меня ставили на возвышении и могли уйти на полтора-два часа по магазинам, зная, что никто не сдвинется с места. А я рассказывал, например, «Сказку о царе Салтане». Понадобилось время, чтобы я понял: ни одной детской сказки у Александра Сергеевича Пушкина нет. Во всех этих произведениях есть вторые, третьи, четвертые смыслы. Кульминация — «Сказка о рыбаке и рыбке», где Пушкин пытается уйти от силлабо-тонической системы стихосложения и создать новый, русский способ организации стихотворения. Он успел написать «Сказку о рыбаке и рыбке» и «Песни западных славян», но вскоре умер. И в лице Афанасия Афанасьевича Фета, Федора Ивановича Тютчева поэзия снова вернулась в силлаботонику.

    Во всех этих произведениях есть вторые, третьи, четвертые смыслы.

    Я читал стихи: после Пушкина сказки Корнея Ивановича Чуковского, Самуила Яковлевича Маршака. А первая прозаическая книжка, которую я запомнил — смешная и неожиданная «Андрюша идет в школу». Она стала моей настольной книгой. Мой папа много времени спустя, побывав на одном моем университетском концерте, спросил: «Сыночек, я не понимаю, когда ты все это успел прочитать, ведь ты все детство читал "Андрюша идёт в школу"?» (Смеется.) И это было совершенно невероятно: параллельно с этим я начинал уже читать большую литературу.

    — Это были книги родительской библиотеки?

    Конечно. Мои родители относятся к числу тех людей, которые собирали домашнюю библиотеку. Это был весь Чехов, которого я прочитал, это был Достоевский, Толстой — огромное количество книг! Круг чтения я закончил к пятнадцати-шестнадцати годам.

    Вокруг меня все читали, и мне было совершенно понятно, что я не могу не читать, что чтение — это самое главное времяпрепровождение.

    — Как Вы думаете, главную роль в этом играли родители? Или Ваша собственная тяга?

    И то, и другое. Мой дедушка цитировал всех: мудрецов, древнюю литературу, Шекспира, Метерлинка — он без конца цитировал, цитировал, цитировал. А образование у него было — три класса приходской школы. То есть за три года — почему я пытаюсь изменить школу — там за три года ученикам давали такое, что они потом всю жизнь читали и познавали. Их не набивали знаниями, им давали алгоритм знания.

    Вокруг меня все читали, и мне было совершенно понятно, что я не могу не читать, что чтение — это самое главное времяпрепровождение. (Улыбается.) Потом я понял, что с такой скоростью я не успею прочесть много, и я разделил «скорости»: с одной скоростью я стал читать художественную литературу (по-прежнему медленно) и скорочтением — литературу информационную. Так я разграничил два варианта чтения: информационное чтение — по диагонали из левого верхнего угла в правый нижний, а книги великих писателей — наслаждаясь языком, вплоть до чтения вслух самому себе. Скажем, есть такие писатели, например, Гоголь, Лесков, у которых сама речь настолько феноменальна, что её хочется произносить вслух, как поэзию.

    Чтение для меня — это процесс такой же серьезный и сильный, как слушание великой музыки, как ее исполнение.

    — Назовите двух-трех любимых авторов.

    Есть такая тенденция, что с годами я уменьшаю количество книг и оставляю «качество». В результате осталось всего две полочки, на которых стоят книги, которые мне перечитать важнее, чем читать новую литературу. Я стал совершенно равнодушен к беллетристике, я устал от нее. Поэтому я перешёл на книги высокофилософского характера: в который раз перечитываю «Фауста» Иоганна Гёте, «Игру в бисер» Германа Гессе, «Доктора Фаустуса» Томаса Манна. Всё, что я делаю, — это результат «игры в бисер», результат Касталии. Когда я впервые прочёл «Игру в бисер» в 18-летнем возрасте, я задался вопросом: «Почему Герман Гессе не дал ни одной партии игры?» — и до сих пор им задаюсь. И всю свою жизнь я выстраиваю такие «партии»: со сцены, в своих книгах. Я не пишу и не говорю открыто: «Вот вам партия "игры в бисер"», но, по сути, я всегда подразумеваю это в своих выступлениях и в своих книгах. Ассоциативное мышление пронизывает все мои книги.

    Я оставляю для себя небольшое количество авторов. И есть некоторые произведения, которые становятся образцами того, как можно написать на родном языке. Это рассказ Исаака Бабеля «Гюи де Мопассан», который должен прочитать каждый человек, владеющий языком, мыслью, логикой. И потом попытаться ответить на вопрос, заложенный в последней строке («предвестие истины коснулось меня»): о какой «истине» идет речь?! Что за «предвестие» и чего коснулось?

    — Книга, которая помогла лучше понять человеческую природу?

    «Человеческая комедия» Оноре де Бальзака: в этом произведении для меня раскрылись невиданные глубины, стиль и язык. Я очень многое понял — и это печальное знание.

    — Книга, которая сильно рассмешила?

    Их несколько. Одна из них — это, безусловно, «Трое в лодке» Джерома. И самая удивительная — она не так открыто заставляет смеяться — повесть «Кандид, или Оптимизм» Вольтера. Его я рекомендую читать всем. Потому что без вольтеровского «Кандида» человек начнёт серьёзно смотреть на современное телевидение, а это уже болезнь.

    — Недочитанная книга?

    Огромное количество.

    — Какую-нибудь одну назовите.

    Я очень люблю Лескова, и поэтому знаю на память его гениальный роман «Соборяне», но, когда я начал читать роман «Некуда», я трижды начинал и оставлял чтение. Вроде бы тот же автор, но он неровный. В высших своих достижениях он один из величайших — если не величайший — русский полистилист. Кстати, единственный полистилист после Гоголя — не Толстой и не Достоевский, а именно Лесков.

    — Приведите пример «ровного писателя».

    Я все-таки думаю, что это Николай Васильевич Гоголь. Все, что он написал от начала и до конца, меняя стили, — все это он написал гениально. И «Ревизор», и «Мертвые души», и даже многие его публицистические статьи. Почитайте их. «О, будь же нашим хранителем, спасителем, музыка! Не оставляй нас! буди чаще наши меркантильные души! ударяй резче своими звуками по дремлющим нашим чувствам!» Казалось бы, небольшая статья о роли музыки — и вдруг обдаёт такой силой и энергией, таким потусторонним сумасшествием, таким контактом с небесами.

    — Это человек высокого уровня сознания.

    Да, конечно! Причем это не только сознание, это ещё и подсознание. Потому что в сознании он не до конца все понимал. Величайшие люди искусства — это те, у которых на 90 % включен процесс подсознательного мышления. А оставшихся «сознательных» 10 % хватает для контакта с внешним миром. Помните, с чего я начал свой последний концерт? С того, что гении — это инопланетяне, и им неуютно на земле. Они не понимают, почему они женятся или нет, почему у них ничего нет, а у соседа есть всё — их это по существу не волнует. Им так хорошо всё «устроили» свыше, что они этот социум не видят.

    — Книга-пиявка? Пока не прочтешь — невозможно оторваться от чтения.

    Мой ответ многих удивит. Есть несколько писателей-фантастов, которых называют фантастами и незаслуженно ставят их книги на полку «Научная фантастика». Хотя среди них несколько величайших философов, которые просто воспользовались сказкой — притчей о будущем — для того чтобы рассказать сегодняшним людям, кто они. Это, например, Роберт Шекли: его роман «Обмен разумов», повесть «Билет на планету Транай», его рассказы. Когда я берусь за Шекли, то знаю наверняка, что впереди у меня должно быть несколько часов свободных, потому что я опять начну погружаться в текст и наслаждаться мыслью, идеями.

    Еще из таких книг назову «12 стульев» и «Золотой теленок», которые я могу перечитать через некоторое время — и опять с удовольствием. Удивительно, что они своей смертью умерли — и Ильф, и Петров. Видимо, у Сталина было какое-то дьявольское, инфернальное чувство юмора, и он не хотел уничтожать людей, заставивших его посмеяться. У таких страшных тиранов есть особенность — они иногда даже любят подпускать юмор, чтобы показать свою демократичность. Помните у Шварца дракона в трёх ипостасях, и одна из них — это такой бравый среднего возраста солдат с короткой стрижкой? Это ощущение для меня удивительно. Я могу перечитывать «Дракона» Шварца до бесконечности и открывать там новые идеи. Не только это произведение, конечно, но «Дракона» как одну из абсолютных вершин писателя Евгения Шварца.

    Есть еще один писатель, которого я часто перечитываю, но одно произведение особенно — это Эрнст Теодор Амадей Гофман и его «Житейские воззрения Кота Мурра». Книга на все времена. Для людей искусства она — успокоение. Мы бы навсегда забыли Иоганнеса Крейслера, капельмейстера, если бы не кот Мурр, который писал свои мемуары на выдранных страницах из первой попавшейся ему в лапы книги — жизнеописания музыканта. Филистер, мещанин кот Мурр невольно спас фрагменты биографии великого музыканта. Само название этого произведения уже гениально! Помните? «Житейские воззрения Кота Мурра вкупе с фрагментами биографии капельмейстера Иоганнеса Крейслера, случайно уцелевшими в макулатурных листах». Это практически формула «гений и толпа». Как толпа может получить доступ к гению? Только если кот будет переплетать свои мемуары.

    — Смех этот поверхностный, а на самом деле все трагично.

    Те древние народы, которые выжили (а это по существу один народ — еврейский), смеялись. Люди формировали друг у друга чувство юмора: поскольку все равно нельзя победить, нельзя выжить, то надо над всем посмеяться, даже над смертью. И над богом (помните про «улыбку Сары»?). Чувство юмора должно сопутствовать интеллекту на протяжении всей жизни. Жизнь — это путь от рождения к смерти, и на определенном этапе человек понимает, что все лучшее позади, что все здоровое позади. Осталось больное и старое. И от этого приходит трагедия, страдания. Но чувство юмора должно спасти и здесь.

    Там, где нельзя ничего изменить, надо научиться смеяться.

    — Кого Вы бы взяли в соавторы, и о чем была бы книга?

    Это был бы Томас Манн. А книга была бы о том же, о чем я написал в своем двухтомнике «Тайны гениев». Это была бы попытка с нескольких позиций подойти к тайнам гениальности. И чтобы в каждую главу, в каждый «взгляд» на гения вмешался Томас Манн. Потому что там, где он писал о Бетховене, о Ницше, — под видом Адриана Леверкюна — там, где он писал о полифонии, о музыкальных, живописных явлениях, о реформации, о черте, о Лютере, он это делал настолько сильно, что я бы с удовольствием написал бы вместе с ним книгу «Тайны гениев». Еще раз. Сначала.

    — Книжный монолог или диалог, который Вас вдохновил?

    Повесть «Падение» Альбера Камю. Очень запомнилась, очень вдохновила. Я считаю, что с «Падения» началась новая литература: в СССР с публикацией этого произведения в журнале «Новая жизнь» (под редакцией Твардовского) началась новая эпоха — оттепель. Я даже не хочу продолжать комментарии, потому что каждый человек должен прочесть «Падение» Альбера Камю.

    — Книжный герой (или героиня), на которого хочется быть похожим?

    Нет такого. Я хочу быть только самим собой. Это не значит совершенно, что я доволен тем, кто я есть, но я вряд ли сумею переделать себя в героя, пусть и лучше, чем я сам.

    — А может, тогда какое-то качество в персонаже, которое зацепило на всю жизнь?

    Воланд, конечно. Я бы хотел прийти в нынешнюю Россию всесильным, всемогущим и сделать то же самое, что и Воланд. «Никого не трогаю, починяю примус». (Улыбается.) У меня все мое советское детство (да, оказалось, и сейчас) была идея создать гиперболоид, как инженер Гарин, но только не для того, чтобы разрушать, а для того, чтобы прямо в воздухе транслировать правду. Причем источник этой трансляции должен быть скрыт. И КГБ, НКВД, полиция, ФСБ — все бегают, ищут, откуда она звучит. А миллионы людей, оторвавшись, наконец, от телевизора, стоят на площадях и слушают правду. У меня всю жизнь была эта мысль.

    Будущее не светлое, считаете?

    Рецепт только один. Приоритет культуры над всеми остальными видами деятельности.



    Подписка на новости Seasons

    • 901
    Рекомендуйте друзьям

    2015 © Сизонс проджект. Дизайн разработан в ARENAS ® lab
    Программирование и поддержка polevich digital