• 2528
Рекомендуйте друзьям

Есть время, когда каждый дом расцветает, как обрадованный солнцу душистый куст. Облака заглядывают в окна, ливни плещут по подоконникам и дома по-особому, по-новому дышится.

Ляля Кандаурова — о магическом ритуале уборки.



Дома пахнет уборкой. Не просто пахнет: на несколько дней, как вечерняя свежесть, приходящая с гор, жилище окутывает особый чудотворный запах, который ни с чем не спутаешь.

Уборка выводит на чистую воду потерянные мелочи и накопившийся сор, сбрасывает все счетчики — и на сердце делается важно, празднично, словно переписываешь себя на беловик. Результат не вызывает и сотой доли того восторга, если делала ее не сама. Такая чистота радует, но не более чем в гостиничном номере: а то особое, исповедальное чувство нельзя купить, а можно лишь заработать. Большая уборка — некое очистительное послушание: кажется, зримая чистота оказывается лишь верхушкой проделанной работы, громадной, на всех уровнях: полдня, а то и день, провела сгорбившись и оттирая, вымела все углы, распутала все узлы.

И — вот оно, драгоценное ощущение чистого листа, эти две тонны пыли и ненужностей ты извлекла из собственной головы, в тебе теперь вдвое больше места для дыхания.
Оставляешь окна открытыми, скрипят сырые рамы, воздух шевелит облако белых пионов на столе.

Чистота пахнет всем белым, что есть в мире, немного — ледяными сливками, немного — пуховым снегопадом, немного — выкусом яблока, сахарной мякотью, которую пробивает ознобом от собственной коралловой белизны. Это скрипящий от прикосновения, почти светящийся кафель, запах мытых окон — химическая сирень и грустный, пухлый запах мокрой газеты. Балкон превращается в прорентгененный солнцем гигантский фужер, лученосную сферу, на него выходишь — как на смотровую. Он такой чистый, что похож на костистую готическую часовню, состоящую из одних окон и растворившую свои витражи в небесной щелочи.

Уборка — это хрустальная девственность зеркал, пахнущих арбузной коркой. Это влажный паркет, едва ощутимо отдающий самым дешевым шампунем «с экстрактами трав»: почти полбутылки его шло в цинковое ведро, куда затем с грохотом обрушивалась струя горячей воды. Наполняясь, оно беззвучно перекипало радужными пузырями, как гигантский клоунский стакан с раствором для выдувания мыльных фигур; из открытой двери балкона впархивал холодный цветочный ветер, смахивавший с ведра на мокрый пол прибойную пену; она тихо таяла и пахла ромашкой; «дай пятки» — и тряпка проходилась по моим светлым холодным ступням, и отскобленный пол горел, как кожа после бани.

Это стираные занавески, наполняющие воздух родниковой водой и чем-то упоительным, порошковым, нарциссовым.
Это скатерть, покрывающая стол тонким настом, звончатой, как азотный иней, крахмальной белизной, — свежая скатерть, ослепительная, словно кильватерная струя. Весь дом объят бурей крестильного шитья, потерявший голову от банного ража, натертый, начищенный, надраенный. Запах чистого постельного белья, на которое бросаешься с разбегу; наволочка целует тебя в обе щеки, не можешь ею надышаться: снова, снова, досыта наливаешь полную грудь холодного, немного ландышевого запаха, ныряешь в подушку, в бесконечный тоннель густой белизны, кремовой, как отделившийся от сыворотки творог.


В какой-то момент у нас не было стиральной машины, и мама полоскала постельное белье в ванне, которая прежде мылась до стерильности.

Грохочет ледяная вода, покрывая металлическое горло смесителя мелкой воздушной изморозью; как китовое легкое, раздувается в воде пододеяльник, крупные щекастые розы на нем моются тоже, будто с гор в сад хлынула, прорвав плотину, река.
Из ванной тонко-тонко тянет хлоркой, белизной, вымарывающей все живое, как инструмент «ластик» в фоторедакторе. Я закрываю глаза, мне сразу пахнет — бассейном: гуськом, в дурацких шапочках, мы семеним по кафелю, белому, как в стационаре, передо мной по-куриному торчащие лопатки впереди идущей девочки, промеж как будто смазанные солнечным светом: прозрачным пухом, похожим на рисунок на липовом листе.

Чистота обуревала квартиру, словно извержение вулкана, выплескивалась за ее пределы, загребая окружающее пространство, как «дворники», елозящие по лобовому стеклу под дождем: мылась еще и лестничная клетка — и из входной двери начинает тянуть озоном и черемухой, чем-то подъездным — отстающей от сырости краской, мокрым окурком, погребом, прошедшим дождем.

После уборки непременно стирались тряпки: обесцвеченные от усилий, они сохнут на пустом ведре, в них угадываются велосипедки с далматинцами, из которых я уже выросла, запечатленные на фотографии конца девяностых: я несмело улыбаюсь на фоне башен-близнецов, тихо смущаясь своих совсем новых, непропорционально больших, круглых резцов. Запах этих тряпок — тотчас же моя школа: влажный, давно расставшийся с лаком паркет в пустой рекреации. На нем засыхают, бледнея, мокрые восьмерки от квадратного куска материи, намотанного на палку с перекладиной, в которой есть что-то неуловимо хоругвеносное.



Краны блещут жарко, как на параде, и пахнут нашатырем, и это — сразу летний полдень, воздух, медленно бурлящий от солнечной патоки, меня укачало, все затягивается светлой паутиной, тянучей, как молодой мед: нужно дышать омерзительно пахнущей ваткой, которая бесцеремонно возвращает меня из полуобморока, из звукоизолированного и безмятежного мрака. Мне страшно хочется уплыть в него, потому что он сулит избавление от дурноты, но ватку пихают к носу, и каждый вдох огорошивает меня, как пощечиной. Уборка — это еще и запах слабого уксусного раствора, которым мнительная мама мыла принесенные с черемушкинского рынка фрукты — вода наливалась в неподъемные эмалированные миски, где поплавками висели абрикосы и персики, и их ворсистые спинки покрывались перламутровым панцирем из воздушных пузырьков.

В мире, где медленно, крупно, как затонувшая бригантина в буре акварели, раскачивалась от ветра сушилка, отягощенная мокрыми простынями, где белые деревянные подоконники пахли грибным лесом, а сырая вагонка лоджии трескалась тут и там от нектара — как мало было нужно для индульгенции, как бесконечно много — чтобы запачкаться; «чис-то-тел» — повторяю я про себя, и руки пахнут прогулкой: песочницей, жеваными стеблями, металлическими качелями. «Марш в ванную, ничего не трогай».

Подписка на новости Seasons

  • 2528
Рекомендуйте друзьям