В этой квартире в доме кинематографистов в районе Аэропорт жили, сменяя друг друга, несколько поколений одной семьи. Сначала представители творческих профессий, затем геологи-шестидесятники, а потом уже и нынешний хозяин, Антон Соловьев с женой, тоже люди творческие. Несколько лет назад семья поняла, что из квартиры они «выросли» и решили сдавать ее в аренду, сохранив многие вещи и реликвии времени. Получилась история про диалог потомков через предметы, когда каждое поколение спорит с другим, но в итоге принимает прошлое и привносит свое.
Творческое наследие
В районе Аэропорт на севере Москвы самолеты давно не взлетают — аэродром закрыт много лет назад. О первом московском аэровокзале напоминают только арки вестибюля метро в форме куполов парашютов. Квартал, частью которого является наш дом, в советские годы шутливо называли «ХЛАМ»: художники, литераторы, актеры, музыканты. В 60-е здесь построили дома для элиты творческой интеллигенции. Мы с женой — ученики этого поколения. Она окончила художественный факультет ВГИКа, была студенткой знаменитого художника Сергея Алимова, создавшего великолепные книжные иллюстрации к Гоголю и Салтыкову-Щедрину. Многие знают его по мультфильму «Каникулы Бонифация». Я же учился в Литературном институте у Сергея Есина, автора романа «Имитатор», прославившегося в перестройку.
Чтобы ощутить дух времени и погрузиться в уют, квартиру можно арендовать посуточно на сайте.
О еще одной квартире Антона, на Большой Никитской, мы рассказывали в этом материале.
Квартиры в домах Литфонда и Киноработника деятелям искусства бесплатно не «давали». Эти дома были кооперативными и квартиры покупали за гонорары. В нашем доме жил поэт Константин Симонов, знаменитая пара Ролан Быков и Елена Санаева — лиса Алиса и кот Базилио. Сын Елены Всеволодовны Павел Санаев позже написал известную книгу «Похороните меня за плинтусом».
В соседних домах — столько имен, что всех не перечислить: писатель Юрий Нагибин, Александр Галич, поэт Арсений Тарковский, режиссер Леонид Гайдай.
Семейные реликвии в интерьере
Я пассеист, то есть мне ближе эстетика прошлого. В интерьере не люблю холодное соблюдение стиля и концепций, мне интереснее личная и семейная история. Модному я предпочту аутентичное. Поэтому мы сохранили немецкий бабушкин буфет. Бабушка моей жены происходила из состоятельной еврейской семьи и, несмотря на все тяготы сталинских лет, стремилась иметь в гардеробе меха, собирала фарфор и ложечки с перламутром. У нее был хороший вкус: она вышивала цветы на черном шелке. Сервиз Villeroy & Boch серии «Рубин» напоминает о ней. На книжном стеллаже стоит старая печатная машинка — на ней ее супруг, писатель Виктор Вяткин, работал над романом «Человек рождается дважды». Это непростая история: книга посвящена жизни на Колыме. За конъюнктурность романа деда критиковали Варлам Шаламов и Александр Солженицын.
Смена поколений
Совсем другим было следующее поколение. Родители жены — романтики хрущевской оттепели, геологи-шестидесятники. Ни о каких интерьерах и тем более фарфоре они не думали. Их быт состоял из миски, геологического молотка, брезентовой палатки и звездного неба над головой. Избавляясь от излишеств в архитектуре и жизни, «презрев грошевой уют», они стремились в тундру в «поля» — так геологи называли экспедиции. Эти бессребреники и аскеты по убеждениям составляли для страны карты золотоносных руд. В экспедициях по Якутии, Забайкалью и Чукотке они собрали большую коллекцию камней, часть из которых мы разложили в буфете рядом с бабушкиным фарфором. Так получился диалог двух советских, но совершенно разных поколений.
В эту семейную генеалогию вплетена и наша постсоветская история. В нулевые, когда наш взор был обращен на Запад, нам отчаянно хотелось путешествовать.
Мы бросали вещи в машину и уезжали в Скандинавию, Германию, Швейцарию, Францию. Тогда я много работал с иностранцами: немецкими и французскими экспатами, которых в Москве было несколько тысяч. Зиму я проводил в Берлине, где учил язык и ходил в музеи на знаменитом Музейном острове. Деревянный пол из лиственницы и белые стены нашей квартиры отчасти навеяны интерьером в берлинском Пренцлауэр-Берге, где я останавливался. Там же, на площади Колвицплац, в антикварной лавке мы нашли круглый стол в стиле бидермейер. Думаю, что в кафе на площади до сих пор помнят, как в машину с российскими номерами пытались погрузить этот стол. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять: он никак не помещается.
Ниточки между прошлым и настоящим
Так мы составили наш культурный слой из предметов и книг, привезенных из путешествий. Белая икеевская мебель уже тоже стала приметой того времени. Я заранее знаю, что через 10–15 лет наша дочь избавиться от нее — и будет совершенно права. Но втайне надеюсь, что рядом с печатной машинкой прадеда, бабушкиным фарфором и геологическими камнями она оставит напоминание и о нашем поколении: например, коллекцию путеводителей «Афиши» с их прекрасными текстами и типографикой и альбомы из главных галерей мира — как символ нашего стремления открывать мир и говорить на разных языках.
Наша семья давно выросла из этой квартиры, поэтому здесь и в квартире у Консерватории мы принимаем гостей. Ее можно арендовать на несколько дней. У нас закрытый зеленый двор, а вход в метро — прямо в соседнем доме. Десять минут, и вы уже на Пушкинской площади.
Читайте также:
По понедельникам будем присылать
письмо от команды, а по пятницам —
подборки лучших материалов
Нажимая «Подписаться», я даю согласие на обработку моих персональных данных
