Интервью: Наталья Ломыкина
Фото обложки предоставлено пиар-службой литагентства и издательства ВИМБО
Иллюстрации: Дарья Уланова
В день рождения Дины Рубиной делимся отрывком из интервью с писательницей из нового номера Seasons of life, посвященного Шелковому пути и Востоку.
Когда мы созвонились с книжным критиком Натальей Ломыкиной, чтобы посоветоваться о возможном герое для интервью в восточный номер, Наташа ответила не задумываясь: «Дина Рубина». Конечно, она, чьи книги и жизнь наполнены Востоком. Хоть Дина Ильинична и говорит, что для путешествия всегда выберет Европу, и, скорее всего, это будет Италия.
Дина Рубина — один из самых популярных и читаемых русских авторов. Библиография писателя насчитывает более сотни романов, повестей, рассказов, а суммарный тираж книг давно перевалил за десять миллионов экземпляров. Ее романы (среди которых «Синдром Петрушки», «На солнечной стороне улицы», «Русская канарейка», «Наполеонов обоз») переведены на десятки иностранных языков, неоднократно экранизированы и удостоены престижных литературных премий.
Вы — мастерица передавать в тексте вкусы, цвета, текстуры, запахи. Я, например, до сих пор помню описание алма-атинских яблок сорта апорт из «Русской канарейки», хотя роман читала уже очень давно. Когда вы вкус и запах передаете в тексте, как понимаете, что у вас это получилось?
Это «чувство попадания» — очень острый, ликующий такой момент, — он безошибочный. Возникает клик где-то в районе солнечного сплетения. Помните, «Ай да сукин сын!» — чудесный момент, к сожалению, в рабочей практике не столь частый. Чаще ты подбираешься к этому, как минер на поле боя: ползешь по-пластунски, осторожно вынимая по слову, добавляя слово там и сям, снова убирая. И не всегда, не всегда достигается это «попал!». Иногда просто вынимаешь целый абзац, с которым не справилась. И бывает, текст становится легче, умнее, точнее и, как следствие, ярче. Ну, а эти характеристики предметов — запахи-вкус-текстура… это непременное условие многообъемности картины описываемого мира. Вы ведь писатель, то есть такой вот комнатный всевышний, камерный Господь Бог, создающий свою вселенную. И в эту вселенную читатель должен войти, думая, что она подлинная, что яблоки там пахнут и источают душисто-кисловатый сок, что они с одного боку теплые, потому как солнце их грело… ну, и тому подобное.
Он должен почувствовать вкус слюны во рту. Тут от мастерства писателя зависит, насколько читатель поверит, что: а) вы знаете тему как свои пять пальцев, и б) что так оно все и было. Помните возглас стенографистки Томаса Манна, которая, перелистнув последнюю страницу романа «Иосиф и его братья», тихо воскликнула: «Теперь я знаю, как все это было…»? На самом деле писатель — если только он не описывает собственную профессию — ничего досконально не знает. Понимаете? Писатель не может быть одновременно врачом-инженером-певцом-воздушным гимнастом, фокусником и… ну, далее подставьте еще двести сорок профессий. Писатель — я имею в виду профи — может быть только талантливым манипулятором. Гипнотизером. Мошенником… Я сейчас описываю самым подробным образом устройство тайника, со всеми типами скрытых петель и консольных кронштейнов, и ухом не веду. Хотя ни черта ровным счетом в этом не понимаю.
Ну, а в тех случаях, когда описывается просто солнце-ветерок-белая шея лебедя-журавлиный клин и так далее, надо просто проветрить память собственного детства, свои вкусовые рецепторы, свое детское острое зрение и свое чувство упоения жизнью. Вкус к жизни в самом широком и подлинном смысле слова, он присущ всем. Это все понимают.
У вас есть «Белая голубка Кордовы», где словами описаны картины, есть «Русская кана- рейка», где в тексте все время звучит музыка, в «Высокой воде венецианцев» много города и его уникальной архитектуры... Какое искусство сложнее всего, на ваш взгляд, поддается описанию?
Хороший вопрос. Дело в том, что в ряду воздействия на чувства человека литература, особенно проза, стоит в самом конце. Это такой слепоглухонемой нищий. Поэзия хотя бы ритмична, в нее погружаешься, как в транс. Проза же… тут совсем беда.
Кинематограф, разумеется, на первом месте: бывший «Великий немой», ныне он палит из всех орудий, воздействуя на зрение, слух, чувство ритма, ощущение человеком времени, а также на те виды чувств, о которых мы пока еще не догадываемся. Музыка тоже среди первых. До сих пор, на любом концерте — рефлекс! — после первых звуков у меня на глазах выступают слезы, ибо слух — великий приемник и передатчик мыслей и чувств. Зрение тоже обладает мощным оружием аккордного удара по воображению. Подойдите ближе к картине, где Иван Грозный убивает сына: вы приближаетесь, и вас ноги не держат от потрясения.
А вот, пожалуйте, книга. Картонно-бумажный прямоугольник, вещь в себе. Слепые буковки, и хорошо, если это буквы твоего родного языка. На них надо потратить время. Время твоей жизни. Да на хрена это тебе сдалось, когда у тебя в руках смартфон?! Понимаете, какие титанические усилия, сколько таланта сегодня должен вложить писатель в свое детище, чтобы, во-первых, заставить читателя начать и дочитать до конца книгу, и во-вторых, заставить читателя задействовать все свое наличное воображение так, словно он слышит музыку, видит картину и даже будто смотрит кино! Это поистине героическое, одинокое искусство завоевания человека человеком исключительно через работу воображения, запущенного мастерством писателя.
А ведь мы еще не упомянули о вкусе, об обонянии. Это отдельная тема.
Когда мы обсуждали интервью и тему номера, вы сказали: «Великий шелковый путь в детстве проходил за нашим забором». Вы это чувствовали, знали?
Это поистине героическое, одинокое искусство завоевания человека человеком исключительно через работу воображения, запущенного мастерством писателя.
Я родилась и прожила до 30 лет на Востоке, в Узбекистане. Это, знаете ли, основа мышления, базис восприятия мира, полный комплекс становления чувств и предпочтений. Родилась я, скажем прямо, много лет назад. Старушки в паранджах тогда уже в трамваях не ездили, но в кишлаках вполне можно было увидеть глубокий восточный уклад. Я не только прекрасно помню, но сама в этом варилась: одежда, нравы, еда, специи. Восток — это специи, знаете ли. И буквально, и в переносном смысле. Великий шелковый путь на специях окреп и расцвел. Восток нетороплив, там надолго застревает всё и вся. В моем детстве детей еще пугали именем генерала Скобелева (легендарного «Белого генерала», потому как в сражениях он появлялся в белом мундире и на белом коне): «Тихо! Будешь шуметь, Искобыл придет!»
Мы росли на базарных рядах. Играя, забегали в эти ряды, и узбеки всегда угощали, подзывали: «Эй, кизимкя! Поди сюда!» Ты подбегаешь — босая или в легких сандалиях, подошвы за лето вытерты до дырочек, сквозь которые жжет асфальт, — и торговец сует тебе гроздку винограда, или горсть орехов, или урючину… Изобилие и добродушие базара, щедрость и незлобивость наследников Шелкового пути. Все это я описала в романе «На солнечной стороне улицы», но и в новом романе-трилогии «Дизайнер Жорка» Восток все длится, все не отпускает меня.
Ташкент вашего детства — особый гастрономический и культурный код. Какие вкусы и запахи из того времени вы до сих пор вспоминаете?
Прежде всего это узбекская кухня. Мясо! Никаких вегетарианских глупостей. То есть самса с тыквой возможна, конечно. Но с бараниной — главнее. Эчпочмаки! Шурпа! Манты! Слушайте, я произношу эти магические слова — и рот мой наполняется слюной. Вы знаете, как правильно держат мант, этот крупный цветок из теста и мяса? Эту дивную розу! Держат в горсти за присборенный корешок и едят, осторожно обкусывая, чтобы не вылился ароматный бульон. Восток — это мясо. На углях, в тандыре, в огромном казане на рынке, где томится плов. Царский плов! Самаркандский, бухарский, наманганский, ферганский — всюду свой рецепт. Я до сих пор не признаю огромных грузинских шашлыков, например. Нежный сизый дымок, витающий над нашими шашлычками, несет в себе такой волшебный аромат, что кружится голова. Сына своего я родила сразу после выпускного экзамена на третьем курсе консерватории. Каждый день волокла брюхо через Алайский базар — такой вот Великий шелковый путь к вершинам музыкального искусства. По пути в уютном закутке с мангалом и тремя столиками, напротив молочных рядов, белозубый узбек в чапане, в чустской черно-белой тюбетейке на голове, целый день готовил шашлыки. Кусочки мяса, прослоенные нежными лепестками бараньего розового жира. Я сходила с ума. Палочка, между прочим, была недешевая — 25 копеек. Две палочки, необходимые для счастья, это 50 копеек — не напасешься при стипендии в 40 рубликов. Так вот, каждый день узбек подзывал меня и вручал палочку шашлыка. Понимаете? Беременная женщина благословляет торговлю. Беременную надо угостить, чтобы торговля шла хорошо. Это Восток. Это наследие и законы Великого шелкового пути.
Если бы вам предложили написать путеводитель по городам Шелкового пути, что бы вы включили туда в первую очередь?
Ну, цепочка городов и империй на курсе Великого шелкового пути давно известна, она огромна — более 12 тысяч километров! — из Китая на запад через Семиречье и Южный Казахстан, аж до Средиземноморья. Знать великого Рима носила тоги, сшитые из китайского шелка. В наших краях центром торговых путей всегда был Самарканд — блистательный, медно-бронзовый, минаретный, сияющий лазурно-зеленой плиткой, изукрашенный резным ганчем. Самарканд был хабом торговли, оазисом караван-сараев, узлом сделок. Караваны везли товары самые разные: лошадей — из монгольских степей, с Тибетского нагорья, — а это товар дорогой и нежный, и затратный, в пути их надо кормить. А вот бумага, нефрит, специи, стеклянная посуда, меха — это все неприхотливо. Чего, между прочим, не скажешь о рабах. Они ведь очень ценились и тоже должны были достичь рынков, например Самаркандского базара, здоровыми и красивыми. Из них не только слуги получались, но артисты и — из песни слов не выкинешь — евнухи для вельможных гаремов.
В романе «Дизайнер Жорка» золотая Бухара появляется уже в первом томе «Мальчики». Во втором томе ее будет еще больше?
О да. Вся первая часть этой второй книги романа посвящена детству и взрослению главной героини — Лидии, той роковой любви двух «мальчиков», двух мужчин, которая разорвет их жизнь. Понимаете, я должна «вырастить» эту непростую особу. А растет она в Бухаре, в самом кипящем махаллинском котле, в старых узбекских дворах… Там очень густая, очень персонажная жизнь, со своими типами, дикими историями, дворовыми бухарскими мифами, едой, сплетнями, убийствами, «любовями»…
Бухара в книге невероятно прекрасна, почти мифологична... Вы ее писательски приукрашиваете или она для вас такой и была? Как вы восстанавливаете в памяти места, которых давно не видели? Как вообще передать атмосферу места?
Скорее так: я смотрю на нее сквозь окуляры детства, укрупняя память лупой творчества. По- могает в этом только память, в ней ведь оседают самые разные вещи. Вы говорите об атмосфере места. Знаете, там огромный кусок посвящен одному лету, самому значимому лету в жизни десятилетней моей героини. И проходит оно высоко в горах. Целое лето в горах Чимгана, предгорьях Тянь-Шаня. Вы, конечно, можете зарядить, как осенний дождь, перечисления кустов-цветов-погоды-строений. А можете передать атмосферу, например, вот через что: через местный деревен-кий способ приготовления алычовой пастилы. Дикая алыча имеет очень богатый вкус. Когда она чуть перезреет, ее нещадно отрясают с деревьев на подстеленное одеяло, потом еще несколько дней урожай доходит на плоской крыше традиционного узбекского дома. Затем во дворе ставится целая система: верхняя часть — большое крепкое сито в круглой раме. На него высыпают по частям алычу и катают чем-то вроде скалок. Сок и мякоть стекают вниз, косточки и кожура остаются на сите. Никаких добавок — просто уваривают в большом казане на медленном огне, слегка помешивая. Жидкость выпаривается, объем уменьшается втрое… Затем остывшую гущу ровным слоем выкладывают на фанеру, накрывают марлей и дают досохнуть. После чего большим ножом (пичаком) пастилу разрезают на полоски и скручивают в трубочки. Зимой на базаре такую кисло-сладкую трубочку купить, да с зеленым чаем по кусочку — а она медленно жуется, как жвачка… Ах! Вот вам лето в горах.
Шелковый путь — это обмен, торговля. Что самое ценное вы «импортировали» из той культуры в свою жизнь?
Восточную гибкость. Умение договариваться. Презумпцию дружелюбия. Понимание кодов человеческого поведения: на Востоке они гораздо более разнообразны и хроматичны.
Я вижу по крупным международным ярмаркам, что сейчас мировая литература активно поворачивает в Азию. Европейская культура как будто бы наскучила и словно исчерпала себя, а Азия снова манит. В чем для вас, как для автора, очарование Востока и в чем его опасность?
Ну, лично я-то вовсе Востоком не очарована. Дай мне волю, и я всегда поеду именно на Запад — скорее всего, в Италию. Тут можно много говорить об усталости, об изношенности Запада; кроме того, сейчас он пребывает в глубоком кризисе, удушаемый эмигрантами, не желающими рядиться в западные одежды, но, наоборот, навязывающими свой обиход и свои нравы западному миру. Запад — да, в кризисе. Но если ты пишешь по-русски, а читаешь с детства переводы всех великих литераторов, писавших по-английски, по-французски, по-итальянски и так далее, то ты погодишь хоронить эту культуру.
Когда мы готовим, особую пикантность блюду придают специи и пряности. Что можно назвать специями в литературе, в художественном тексте?
Каждый писатель имеет собственный набор «специй», присущий его творчеству. Это вопрос стиля и кроя личности автора. Кстати, это и вопрос происхождения, местности, где он рос и взрослел, литературного багажа, который составил себе с юности. Личных характерных качеств: крупный серьезный талант может сильно уступать более скромному в «читабель- ности», и только по одной причине — чувство юмора, то самое «легкое перо», которое обычно очень привлекает человека, раскрывшего книгу посреди магазина в задумчивости: брать или не брать?
Как вы относитесь к «перегруженности» текста? Где грань между сочностью и избыточностью?
Нет такой грани. В искусстве вообще нет границ, граней, межей, заборов и колючей проволоки. Все зависит от органики каждого писателя. То есть от стиля. Опять же, что значит «перегруженность»? Ту барочную избыточность стиля, которую позволяют себе Лоренс Даррелл или Абрахам Вергезе, я не представляю на страницах книг Борхеса с его скупым и даже нарочито конспективным стилем. Открывая книгу, давайте ступим в этот поток, послушно двигаясь в нем до конца и не пытаясь ставить автору барьеры и меры ве- сов. Стиль, чувство вкуса в личном творчестве — одно из самых драгоценных и тонких качеств дарования, и каждый пестует в себе свои внутренние законы, которыми руководствуется, подчас не отдавая себе в этом отчет.
Ваши герои часто готовят. Героиня «Бабьего ветра», например, всю советскую праздничную кухню расписала в одной главе. Вы сами больше любите готовить или есть?
О, «я-человек» и «я-писатель» — это два совершенно разных типа. Я терпеть не могу кухню и всю эту возню. Книги, вы же знаете, пишутся долго, мучительно затратно для позвоночника, с мозговой усталостью и психологической вымотанностью… Нет, я не выпорхну после рабочего дня на кухню в крахмальном фартучке, чтобы порадовать мужа. Всю жизнь я, конечно, волокла на себе семью, поскольку своих надо кормить.И вполне удобоваримо готовлю. Но это доволь- но простые блюда: котлеты, плов, тушеное мясо, макароны по-флотски, жареная рыбка, базовый куриный суп — основа мироздания… Вот как-то так. Голодным никто не оставался, но не более того. Что не мешает мне ценить кулинарные таланты друзей.
Есть ли у вас «кулинарные» ритуалы во время письма? Кофе, чай, яблоки?
Без кофе не начинается день. Знаете, когда ко мне приходят гости… да кто угодно хотя бы на пять минут приходит ко мне, первым делом я, само собой, предлагаю кофе. И если человек говорит: «Чай, если можно», я про себя думаю: «Можно, конечно, но что-то, парень, с тобой
не так». Помните давнее шутливое разделение людей по такой классификации: «Кофе или чай. Кошка или собака. Пастернак или Мандельштам»?
Читайте полную версию интервью Дины Рубиной в новом номере Seasons. Купить его можно в студии Seasons на Садовой-Самотечной 2/12, а также на Wildberries, Ozon, Яндекс. Маркете
Читайте также:
По понедельникам будем присылать
письмо от команды, а по пятницам —
подборки лучших материалов
Нажимая «Подписаться», я даю согласие на обработку моих персональных данных
