Интервью с художником с кистью в руках: Катя Щукина

Беседу вела: Марина Федоровская
Фото: Маша Троянкер

Есть разные жанры интервью с художниками —ретроспективное интервью, «портрет художника в юности», разговор в мастерской, авторская экскурсия по выставке. Мы же решили понаблюдать процесс создания работы.

Героиня интервью — художница Катя Щукина. Среди множества художников современного Израиля ее отличает очень выдержанный стиль и независимость стратегии развития. Катя участвовала в нескольких выставках, но как правило держится особняком и успешно продает свои картины самостоятельно.

После окончания факультета художников кино ВГИКа Катя поработала художником-декоратором, дизайнером интерьеров, занималась архитектурой, но живопись всегда была главным выразительным средством. Сейчас, живя в тель-авивском районе Флорентин, Катя продолжает работать и как дизайнер интерьеров, и как стилист, но в свободные часы оборудует дома мини-мастерскую.

Мало кто может позволить себе жить лишь на доходы от продажи искусства, но большинство создаваемых Катей Щукиной картин «уходят» и живут свою новую жизнь уже в домах коллекционеров. Это прозвучит, наверное, странно, но одна из картин Кати есть в коллекции Иранского музея современного искусства. Она точно выражает дух своего времени — в чем-то параллельный тому смятению, что царило в обществе столетие назад, в двадцатые годы двадцатого века. Работы Кати Щукиной перекликаются с фовизмом: упрощая что-то в деталях, не выписывая картину до идеала, она заглядывает на психологическую глубину и поднимает на поверхность холста тайные надежды, страхи, разочарование и веру в лучшее.

Дома у художницы обстановка напоминает ее же картины, которые висят тут по стенам. Катя берет со стены картину, довольно симпатичную и новую. Похоже, она собралась ее записывать. Мне, конечно, жалко эту картину, но художники — народ безжалостный. Берет, переворачивает вверх ногами, раскладывает краски и процесс генезиса пошел…

Я знаю, конечно, что художники частенько закрашивают свои холсты, но иногда ты же берешь новый чистый холст в работу?

Нет. Если я и беру холст в работу, то всегда записываю его просто пятнами, чтобы он был не белый. Он сохнет, и только потом я делаю на нем что-то, и, скорее всего, это что-то не сохранится. Будет еще пару подходов. Две-три картины сверху, а четвертая уже останется.

Это уже отработанная поэтапная технология?

Она на самом деле меняется. Постепенно в этом году я стала убирать уголь из работ, хотя все еще оставляю. Но я всю жизнь записываю работы. Даже беру не только свои. Я таким именно образом получаю необходимый цвет, у меня лишь кусочек предыдущего холста остается как ориентир. Плюс, в последней версии картины все получается очень быстро, я завершаю работу за полчаса примерно. То есть, делаю ее в несколько подходов. Очень быстро (прим. ред. — Делает в воздухе движение рукой как волшебник).

У тебя сложился свой собственный стиль работы, и ты работаешь так, как тебе нравится. Что тебе дало академическое художественное образование и от чего в итоге пришлось отказаться чтобы добиться своего стиля?

Ну, во-первых, мне очень повезло, что я пошла во ВГИК, по не совсем станковому направлению, и избежала того, чтобы мне ставили руку и «забивали» как, например, бывает в Академии Глазунова или в Строгановке. Но во ВГИКе очень хороший рисунок и живопись. Другое дело, что я в свои 17 лет недостаточно хорошо рисовала, у меня была подготовка — Училище 1905 года. Я могла все, что полагается, но я была не так крута в классической живописи, рисунке и всем, на чем держится классическая школа уровня Иванова и т.д. И просто мне пришлось отказаться от перфекционизма, и я сделала это несовершенство своей фишкой.

А что говорили учителя?

Ну вот Борисов (Александр Тимофеевич Борисов, 1927–2017), как мастер курса во ВГИКе, добивался от меня, чтобы композиционно каждая картина была логически построена, чтобы все части работы можно было объяснить. Все остальные мастера добивались, чтобы я хорошо рисовала, и я старалась. Я и могу хорошо нарисовать Сократа — глаз, нос, губы, все как положено, но так профессионально, как в МАРХИ рисуют, насквозь прорисовывая все, я так круто не сделаю.

Мы говорим про школу, а есть же реальность и современное искусство, в котором академический рисунок сам по себе может не так и нужен. Не для того, чтобы себя выразить, как я думаю. Как ты считаешь?

Станковой живописью нужно владеть. Художник — профессия специфическая, поэтому если он сегодня еще и что-то НЕ умеет, это странно на мой взгляд. Я всегда была за образование — чем больше, тем лучше, годами. Во ВГИКе, конечно, другое образование. Я по шесть часов в день смотрела кино, потом шла рисовать. И это довольно расслабленные годы были. Я даже потом порывалась пойти учиться еще, чтобы рука умела все-все-все.

После академических вузов многие идут в Школы современного искусства. Чтобы научиться чему?

Неважно, куда и зачем люди идут, каждый идет за чем-то своим. Важно это усилие, потому что именно в учебной среде, образуется первое звено цепочки профессиональных событий в твоей жизни. Там начинаются все знакомства и связи в художественной среде, профессиональные, которые тебя потом по жизни ведут дальше. Вот для чего на самом деле нужен хороший институт. Эта цепь, конечно, может в какой-то момент прерваться. Ну, вот пошла я в кино, ушла, но оттуда остались все — и друзья, и связи.

Ты занимаешься современным искусством с помощью живописи. Не с помощью инсталляций или перформансов. Но что требуется делать в живописи, чтобы она была актуальной сегодня?

Я не знаю, думаю, что у каждого есть свой зритель, как бы это ни банально звучало. И есть люди, которые просто любят холст, масло, любят, чтобы искусство на стене было, чтобы был цвет, какая-то идея, линия, плюс что-то такое должно привлекать, делать его интересным. С другой стороны, есть художники, которые не могут в живописи найти себя, им приходится отказаться от живописи, и они выбирают что-то другое, чтобы выразить себя.

Во все временя художники брали кисть и краски. И когда ты сегодня это делаешь, ты идешь по этому вечному пути, но что-то же делает эту древнюю технику дышащей сегодняшним днем, современностью. У кого-то это получается, у кого-то нет. От чего это зависит, как ты считаешь?

От искры божьей скорее всего. Это рулетка — вот родился в Латвии Ротко, и что там произошло — как можно было в Техасе оформить церковь (Rothko Chapel), как это можно было вот так придумать? Это точечная концентрация таланта в одном человеке. И каждый раз это именно так работает. И неважно, какая техника. Однажды что-то происходит, и работа становится интересной — для других, не только для него.

Ну все, ладно, рисуй (говорю, потому что Катя, увлекаясь разговором не может сосредоточится на холсте).

Я еще пока не начала, думаю.

Обычно ты, наверное, рисуешь, один на один с холстом, а тут мы вторглись в сакральный процесс…

Да, одна, по возможности.

А помнишь документальный фильм о Герхарде Рихтере? Так убедительно и эффектно показали процесс создания живописи современной, в котором есть, как ни крути, какая-то магия, какая бы школа ни была.

Вот ты знаешь, сколько людей училось в институте, и многие прямо говорили, заканчивая институт, что больше не притронутся к кисточке, холсту. И, действительно, не прикасались. Я не знала, как будет. После института я быстро сделала выбор в пользу архитектуры и интерьеров, а уже после 25 лет, в результате взрослой жизни, обнаружила, что не могу без живописи. Что важно — я не хожу к психотерапевту, и никогда не пойду, и без живописи я просто не справлюсь, я туда все выливаю — всю жизнь. И амбиции по поводу какой я художник, они, конечно же, есть, но они на пятом месте. А живопись — на первом месте, а потом все остальное. Если бы не живопись, я бы не выжила, это мое спасение.

А как ты относишься к такому деликатному моменту как продажа картины? Вот ты говоришь, что выливаешь в картины свою жизнь, не сложно это отрывать от себя? И работаешь ли ты на заказ?

Смотри, если я закончила картину — как ты видишь, это не одномоментно происходит, то все, можно отдавать. И если ее купили — прекрасно. Если не купили — я подожду. Купят или запишу. Но на заказ я не работаю. Я несколько раз в жизни делала на заказ роспись стен. И это для меня очень тяжело. Надо придерживаться определенных рамок, и это абсолютно не имеет отношения к свободе. Вот, кстати, что касается интерьера — там все по-другому. Я могу сделать работу хоть в золоте — и я сделаю красиво и так, как чувствую. А в живописи все гораздо тоньше работает. Портрет на заказ — упаси, господь!

То есть ты жестко держишь границы (Катя берет в руки большой прямоугольный брусок угля и вычерчивает им что-то внутри картины, что разделяет холст на неровные сегменты. Звук очень приятный, как мелом по доске). Что ты сейчас делаешь?

Я пока не знаю. Я ничего такого не хочу «приготовить» и отпустила, что-то по ходу придет. Какая-то промежуточная несерьезная вещь. Поэтому я с тобой разговариваю, слушаю и вот что-то делаю. Но может что-то и получится.

А что было на этом холсте?

Это еще во время войны (в июне 2025-го). Нервное сочинение. Мы с Шайком шли по бульвару Ротшильд, и там было цветущее красное африканское дерево. И все вокруг такое серо-терракотовое. Но все, что я сделала тогда, это все — на выброс. Какие-то вещи — я, по-моему, три сделала — они просто передали мой психоз. Ну тоже полезная штука, но вообще, такие нервяки меня выбивают из строя прямо надолго. Последний раз это было 7 октября. Я вылетела из желания что-то сделать на холсте очень надолго. И переключилась. Мы уехали в Тбилиси, и там я делала керамику, руками. Месила глину и крутила чашки для ресторанов. Занятие тупое, но медитативное — 300-400 штук мне надо было сделать за неделю, дальше пиалы и что-то еще, и меня это поддержало.

Твой шамот — это прекрасно же! Я очень люблю, хотя ты ей сейчас и не занимаешься…

Сейчас просто некогда. А вообще керамика проявилась у меня в Израиле. В России я только начинала ей заниматься, брала уроки у одного керамиста — и все. А тут, когда я приехала и сразу родила сына, мне было не до живописи, и я купила глину и стала лепить. Пандемия, все сидели по домам, у меня маленький ребенок, и это стало отдушиной… Я начала просто из любопытства, пробовала какие-то штуки делать, что получится из такого шамота, из сякого. А друзья быстро раскупили все первые чашки и тарелки. Потом, когда все открылось, я стала делать подсвечники для магазинчика свечей ручной работы в Яффо Candles Room. Я долго с ними работала. Ну и потом большой заказ в Тбилиси для ресторанов.

Так, а вот ты сейчас пишешь акрилом или это масло?

Нет, это масло. Просто я нашла совершенно прекрасный растворитель без запаха. Масло-то само приятно пахнет, но растворитель всегда вонючий, только не этот.

Чем отличается масло от акрила?

Акрил — это водная краска, почти гуашь, она так же перекрывается, но на воде. А масляная краска — это работа только на растворителе, ну или можно сделать «тройник» — масло-растворитель-лак. Так для станковой живописи делают, чтобы блестела картина. И соответственно, водой масло не растворяется. И тоже перекрывается. Единственное, что не перекрывается это акварель — если у тебя малейшая ошибка, то все заново приходится делать — другой лист берешь.

А можно я попробую теперь, когда у тебя что-то вроде как стало прорисовываться, я тебя спрошу по-арт-терапевтически. Такие там простые совсем вопросы. Вот, например, что это?

Я думаю, по цвету это — не мои цвета. Вот я навыдавливала красок — и это не моя палитра, цвета, а как будто бы я что-то там параллельно делаю. Вот понимаешь, все эти два года (прим. ред. — с 7 октября 2023 года) у меня по кругу ходили две мысли — что было бы, если б не «железный купол» над Израилем? И еще перед глазами сцена захвата в плен мамы с двумя детьми, «рыжиками», которую видели многие и которая бесконечно прокручивается у меня в голове.

А где это?

Я ощущаю, что это где-то на уровне горла — будто бы что-то застряло и еще не ушло. Вот когда много разных эмоций, ты будто давишься ими, и тогда бывают ЛОР-заболевания разные.

Что здесь на картине происходит?

Недосказанность, недоэмоции, недовыздоровела, недопростила сама себе. Вот какие это эмоции, когда все не доведено до конца? И в рамках того, что я говорила, это, очевидно, необходимый слив того ужаса, который не дает сейчас ничего делать. Не то чтобы негатив, а накопившиеся усталость, опустошенность, когда нечего сказать, какая-то тоска, когда немножечко цвета друг с другом не очень сочетаются. Отражение того, что сейчас со мной происходит.

Какой фрагмент в работе кажется тебе важным?

Вот тут (показывает фрагмент, в котором есть динамика), уже что-то есть, как фрагменты подложки можно брать. А тут все еще сырятина, нет мысли, нет идеи, только сырые эмоции и ощущения. Нет того, что может нести готовая работа. И даже абстрактной истории, в рамках которой я обычно не работаю, тут нет.

Что она тебе говорит?

Делай дальше, делай-делай-делай, буквально еще какое-то время, может быть еще сверху пару слоев, может, что-то предметное пару раз и … что-то будет.

Что ты чувствуешь, когда смотришь на нее?

Я пока не вижу, что у меня получилась работа, ничего не чувствую, я в процессе. И точно никак не привязана к ней.

Мне кажется, довести ты сможешь эту картину уже одна, без нас.

Ну, кстати, поскольку я вас знаю, то, если вот так продолжать, я бы доделала что-то свое.