Интервью: Мария Варденга
Фотографии: Екатерина Авдеева
Отмечаем Всемирный день театра и делимся интервью из последнего номера Afternoon — Мария Варденга поговорила с Викторией Севрюковой, самым известным сегодня в России художником по костюмам.
Это материал из Seasons Afternoon №5. Его можно купить в нашей студии на Садовой-Самотечной, 2/12, а также на Wildberries, Яндекс Маркете и у дистрибьютеров
Что такое работа художника по костюмам, я в полной мере поняла лишь на спектакле «Маскарад» Театра Армии с Домогаровым в главной роли. Ошеломляющий парад масок, более похожих на животных, чем на людей. Праздник необузданных страстей. Уже потом я узнала, что сотворила эти костюмы Виктория Севрюкова.
В «Маскараде» я впервые увидела, что костюмы могут играть на сцене свой собственный отдельный спектакль. Более того: у меня в памяти и осталось прежде всего придуманное вами дефиле диковинных образов...
А знаете, почему я за эту работу взялась? Мне было важно, чтобы Саша вернулся в театр. Хотелось помочь ему найти себя в этом сложном состоянии, когда герой-любовник переходит на другие роли. Саша — фантастический артист. А работа с такими актерами для меня — самое интересное. С ними настолько же трудно, насколько прекрасно. Они тебя больше всего учат. Бескомпромиссности. Даже жесткости, ибо у них всегда нет времени. Дают тебе две минуты. Или у них плохое настроение — все что угодно может случиться. А нужно сделать кожу нового человека. Артист должен увидеть и почувствовать этот образ. Потому что тогда он вольется в костюм — и получится чудо. Новое создание. Новый человек.
Я хотела поговорить про наследие — след, оставленный в вашей жизни другими людьми. Можете назвать тех, кто оказал на вашу жизнь самое большое влияние? Учителя, коллеги...
О, учителя у меня были прекрасные. Если есть намек на то, что из камня получилось что-то достойное, то это точно их заслуга. Они из булыжника сделали что-то стоящее, причем не намеренно — просто самим фактом соприкосновения с собой, от которого стиралось ненужное и оставалось нужное. Это такое счастье — Школа-студия МХАТ! Это лицей, это абсолютно пушкинское ощущение общения с невероятными людьми. Я до сих пор стою на цыпочках — у меня есть что-то, что находится выше меня и чего мне никогда не добиться.
Даже при вашей нынешней состоятельности профессиональной?
Даже теперь. Это были невероятные люди. Сделавшие сами себя, скромные — и при этом многогранные. Я очень ценю это качество — многогранность. Не люблю примитивного сведения себя к простой формуле: талант, работа, дети… Потому что мы все — сложносочиненные системы. Надо иметь много граней, в противном случае мы обманем ожидания Бога. Знаете, как говорит мой прекрасный гинеколог в ответ на попытки понять: «Что не так, я не понимаю? Во время семяизвержения выстрелило 2,5 миллиона сперматозоидов. Только тебя выбрали. Тебе дали шанс родиться. И ты до сих пор жива! Ты представляешь, насколько ты избранная? То есть 2 миллиона 499 тысяч имели шанс. Ты представляешь, сколько могло родиться людей? А родилась — ТЫ. В каком смысле ты недовольна?». Это значит, человеку надо не просто прожить за все эти нерожденные 2 миллиона 499 тысяч человек, а прожить так, чтобы доказать: Бог не ошибся, когда выбрал именно меня.
Но вы везде говорите, что вы счастливый человек, который реализовал себя в любимом деле...
Абсолютно. Меня при этом даже не интересует оценка других людей. Я реализовалась для себя. У меня — как у Цветаевой — душа сбылась. Я счастлива абсолютно, потому что я в театре. Театр — это самый честный и самый детский мир из всех. Где самая детская радость, самая детская зависть, самое детское счастье и самое детское сведение счетов. Шикарное место. Выдуманный мир, который сильнее и прекраснее реальности.
Творить его меня учила прежде всего Школа-студия МХАТ. А самый лучший урок на ниве театрального костюма преподала моя учительница, мой педагог по живописи Вера Зайцева. Кстати, потом, много лет спустя, я узнала, что она была правнучкой Достоевского. За всю жизнь я не услышала от нее ни слова, ни намека на это! Так же, как и ни слова не было сказано о том, что у нее потрясающий муж Леонид Берлин, тоже известный художник, нонконформист, участвовавший в Бульдозерной выставке… Так вот. После выпуска я пришла к ней посоветоваться. Я тогда делала детский спектакль «Зайка-зазнайка» и хотела ей показать мою работу. Она меня пригласила к себе в мастерскую — у ее мужа она была огромная, со всякими корягами, многометровыми металлическими конструкциями. И вот она так внимательно все эскизы рассматривала — Зайку, Мишку, Волка… И потом говорит: «Давай, я Леню позову?» Мужа. Заходит Леня — такой Карл Маркс, сияющий, с гривой. Тоже смотрит. Думает. Говорит: «Ну что? Нормально. Заяц вообще хорошо. Заяц — очень хорошо. Но Волк — это не решение. С Волком надо что-то делать. Ты запомни раз и навсегда. Зрителя надо сразу брать за яйца». Это был в моей жизни лучший урок. Потому что он прав. Если зритель пришел — значит, твоя задача его захватить. Сразу. Первый костюм в спектакле — сразу же хватай… Я сейчас думаю: боже, «Зайка-зазнайка», детский спектакль. А насколько серьезная реакция была у них!
Научить быть художником почти невозможно — можно, наверное, просто показать, для чего крылья пристроены к спине. И как взлетать. Вот этому нас учили. А если ты этому научишься — остальное приложится.
Вот это школа...
Во всем. Как они достойно жили. Как достойно переживали славу и забвение. Как уходили. Это все уроки невероятного махтовского стоицизма. Потому что Школа-студия — это не просто училище при каком-то театре. Это верность, вера, истовость — такое, в высоком смысле, сектантство. Театр — это вообще секта. Он действительно заменяет жизнь. Но дает тебе при этом такое богатство и такое количество эмоций воплощений, говоря по-буддистски, что я даже не знаю, с чем это можно сравнить… Вот у кота девять жизней, а у меня столько, сколько я сделала спектаклей. Уже к шестистам количество приближается. 600 жизней — кайф! Да не может быть лучше. Пожелала бы другому, если бы не понимала, какая это тяжелая дорога. Тяжелая самурайская дорога — ради абсолютной фикции, фитюльки, про которую потом говорят: «Правда, был такой спектакль? Да? А где его можно посмотреть?» А нигде. Нет его больше.
Все. Он умер. Спектакль — как бабочка, которая живет один день. «Мотыльковое искусство» — так его Фоменко называл. Справедливо… И, конечно, это довольно тяжелая история, ведь люди на самом деле уходят в театр от действительности. Наверное, так прекрасно жить в придуманном мире и верить в него… Не спать ночами, чтобы сделать этот придуманный мир совершеннее… Да. Зато это самое честное искусство. Потому что театральные артисты работают для кучки зрителей. Всерьез, без лонжей. Больные, хворые, нездоровые. С проблемами в семье и кошельке. Ты выходишь на сцену — и сразу все понимают, кто в нашем детском саду главный. Что бы ни происходило… В театре ты вынужден гореть — просто чтобы тебя видели. Но при этом я играю в команде, и надо уметь сливаться.
Еще один разговор о мире театра, на этот раз детского: интервью с театральным режиссером Анной Куненковой-Боголюбской
Вернемся к учителям.
Мои учителя — Вера Зайцева, Ирина Малыгина, которая работала с Боровским на Таганке… Сам наш курс: со мной ведь учились Саша Боровский, Саша Мессерер — у нас очень блатной был набор. И в этом смысле он сам по себе тонизировал и учил. Потому что Сашка Боровский работал с первого курса. И рядом с ним было стыдно не работать. Я начала, по-моему, с третьего курса… Ну и, конечно, Вениамин Захарович Радомысленский, тогдашний ректор Школы-студии. Это человек, который меня благословил на профессию и даже спас, наверное. Потому что я ведь поступала после школы на курс к Ефремову, на режиссуру, знаете?
Правда?
Ну конечно. Я же серьезный человек. Принесла экспликацию к «Клопу», эскизы костюмов… А Ефремов, когда собирал абитуриентов на собеседование, сказал: «Я считаю, что режиссер должен вырастать из актера. Поэтому я буду сейчас в большей степени смотреть актеров, способных думать. Мне нужен такой курс. И соответственно этому принципу он и брал студентов. Рома Козак, Дима Брусникин — вот они с этого курса. И, соответственно, я слетаю. Для меня это катастрофа. После того как вывесили списки, в которых не было моей фамилии, я сидела и рыдала на лестнице в Школе-студии — что делать дальше в жизни? Рухнула мечта. Я ведь до этого уже поступила в ГИТИС на режиссуру. Но забрала документы, потому что выбрала Школу-студию… Рыдаю я на лестнице — и вдруг рядом останавливаются такие маленькие ножки в лакированных штиблетиках. И очень ласковый голос спрашивает: «Господи, ну что же ты так рыдаешь, ребенок?» От этих слов я начинаю рыдать уже взахлеб… И тут голос говорит: «Так, давай встаем, пойдем сейчас ко мне, я воды тебе дам…»
У кота девять жизней, а у меня столько, сколько я сделала спектаклей. Почти 600.
Мы проходим по лестнице в какой-то кабинет, «голос» дает мне воды, я прихожу чуть-чуть в себя. Тут я поднимаю глаза и понимаю, что сижу на кожаном диване, он сидит на кожаном кресле, и над ним портрет — он и Станиславский. И я понимаю, что я куда-то в важное место попала. Потому что это был ректор Школы-студии МХАТ Вениамин Захарович Радомысленский. Он говорит: «Ну, рассказывай. Только не рыдай, у нас в театре не рыдают…» Я ему показываю свою экспликацию и эскизы. И он мне говорит: «Слушай, а ведь эскизы у тебя хорошие! Давай так. Я тебе даю сейчас записочку. Ты с ней идешь на постановочный факультет — только конверт не открывай. Год там учишься — потом переводишься на режиссерский». А набор уже закончился на постановочный факультет. Я пришла — конверт открыли. Уж не знаю, что он написал. Потому что человек, открывший конверт, сказал: «Ну я просто не знаю. Просто нет слов…» Меня взяли, и я потом долго отмывалась от клейма, что я блатная студентка.
Но переводиться вы никуда не захотели.
И это такое счастье! Умение размышлять, делать выводы — это штука, которая до сих пор доставляет мне невероятное наслаждение… Это один из самых ярких моментов моего существования — думать, представлять, фантазировать, делать выводы. Для меня это почти физическое наслаждение: что-то изучать, погружаться глубоко… Это все — Зись. Виталий Яковлевич Виленкин, завкафедрой искусствознания, секретарь Немировича-Данченко, преподававший нам стихосложение… Он показал, как продираться сквозь стихи и общаться с поэтами напрямую. Это были какие-то невероятные люди, которые очень хорошо меня шлифанули, так скажем. Ремеслу ты учишься на работе. Научить быть художником почти невозможно — можно, наверное, просто показать, для чего крылья пристроены к спине. И как взлетать. Вот этому нас учили. А если ты этому научишься — остальное приложится.
А после Школы-студии?
У меня наглости было выше крыши, и я отказалась от распределения. Хотя предлагали Союзгосцирк. Меня уговаривали: зарплата, привилегии. Но я вместо этого поехала в театр, который только начинал работать в Киеве, — Детский музыкальный театр. Там работало на тот момент всего три человека: директор, балетмейстер и я. Поехала создавать театр. Поэтому я очень хорошо знаю, что такое делать театр с нуля. Это была прекрасная работа. Она подарила мне встречу с Натальей Сац.
Вернемся к тем, кто оставил вам свое наследие: творческое и человеческое. Слава Зайцев тоже в числе этих людей, как я поняла...
Я его очень люблю… Слава бился, как настоящий герой. Чтобы у нас была своя мода. Чтобы были русские корни… Шел против всех в одиночку. Поэтому он и оказался в театре в какой-то момент. Театр подходил ему как художнику. Какое гениальное было его решение с зеркальными костюмами в «Женитьбе Фигаро» в Театре сатиры! Когда наводили свет на актеров, и Миронов начинал сиять, потому что у него в костюм были вшиты зеркала… Вот это я понимаю — работа художника по костюмам… Знаете такую фразу: есть артисты хорошие, есть сносные, есть очень хорошие, а есть Сара Бернар. Марк Твен это сказал. Так вот, я очень люблю «сарабернаров». Во всех видах творчества. Потому что историю делают герои. И искусство делают герои. Художники, которые переворачивают твои реакции до самой банальной — господи, почему мне это в голову не пришло, хотя это так просто? — именно они делают историю. Ибо «просто» означает, что за этим есть мысль. Идея. Так вот мне очень повезло на «сарабернаров». Доронина, Гундарева, Гурченко, Полищук, Покровская, Женя Добровольская, Евгения Симонова, Татьяна Васильева — всех не перечесть… Или последняя работа — с Данилой Козловским, в «Чуковском». Потрясающий артист. Как я рада, что он снова на сцене! Нужно сделать все, чтобы он работал. Чтобы нашел себя во взрослом состоянии… Чтобы не потерял свое звучание.
Бог – это мужчина. Надо четко ему говорить: «Дай. Ведь ты один можешь это сделать».
Вы строгий зритель вообще?
Невозможно. Самый худший. Поэтому я всегда сажусь в театре у прохода. Чтобы, если меня будут бесить костюмы, я могла встать и уйти. Просто не выдержат глаза.
Последний вопрос. Какой вы видите себя в 80 лет?
Благодаря прекрасной визуализации своей жизни в юности — мечтах об алых парусах, принцах — мы, в общем, с большой степенью удачности вымечтывали свою жизнь. Но это первый акт жизни. Реже люди думают о втором. И практически никто не «вымечтовывает» себе третий акт. А он — самый главный. Когда ты остаешься с собой наедине и должен в этой тишине ответить на вопрос, какой ты. Суровые вызовы — возраст, конкуренция, отход от профессии и от семьи, потому что дети вырастают, и ты им, в общем-то, не очень нужен.
И вы видели примеры хорошо сочиненных финалов?
Ну, я видела примеры — на уровне чуда. Из последних — Алла Пугачева. Она себе придумала и воплотила другую жизнь. Это же фантастика! Она была плохой мамой — и придумала, что будет хорошей. Она хотела быть худой и красивой — и получилось. На старости лет! Ей хотелось молодого, красивого, заботливого мужа — получилось! Жить хотелось на берегу моря — получилось!.. У нее получилось даже вернуться, чтобы отшлифовать образ главной женщины страны. Потому что ее слушают — по-прежнему.
Это все же уникальный случай.
Редкий, да. Но не единственный. У Люси Гурченко тоже получилось вернуться после 17 лет простоя. Вернуться, выйти замуж, сделать операцию, стать красавицей, ходить в перьях, быть звездой… Она мечтала быть дивой — и она это сделала! Хотя ничего не предвещало возможности вернуться и стать легендой. Таких актрис одной роли было во-о-от маленькая тележка в советском кино… Она же недаром столько лет по клубам шарашила.
И каков ваш вывод? Уметь мечтать?
Хотеть и мечтать — для меня это одно и то же. Причем мечтать надо подробно, потому что наверху не понимают наших размытых запросов. Вселенная и Бог — это мужчина. Надо четко ему говорить: дай мне это, это и это. Но в конце обязательно улыбнуться. Сказать: «Дай — ведь только ты один это можешь сделать». И он обязательно ответит.
Так о чем вы просить будете?
Я точно знаю, чего хочу в 80 лет. Жить и быть собой каждый день. Для того, чтобы быть собой, нужна только я — и умение не врать себе.
А вы уже задумывались над тем, кому вы оставите свою коллекцию?
Это самый болезненный для меня вопрос. Кому нужна моя коллекция. Никому — так мне сегодня кажется. Все планы создать Музей моды рухнули. Теперь хранение этих редкостей — только моя радость. Что делать дальше? Не знаю. Известный владелец аукционного дома мне советует: «Просто продай коллекцию, купи себе остров и живи в наслаждении». Но, увы, я не заказывала и не хотела остров. Как и жизнь в наслаждении…
А что заказывали?
Быть как Гомер… Я сейчас его для одной работы много читаю. Он жил в таком потрясающе придуманном мире! У него море всегда фиалковое. Или цвета темного вина… Где он видел такое море? У него нет синего неба — зато брови у Зевса и волосы у Ахиллеса ярко-синего цвета. Зеленая шерсть у овец — он настаивает на том, что она зеленая… А Одиссей? У него волосы цвета гиацинта! Вот так я хочу. Жить в придуманном мире, где тебе хорошо. И умереть в 93, как Шагал, поднимаясь по лестнице в мастерскую.
Читайте также:
По понедельникам будем присылать
письмо от команды, а по пятницам —
подборки лучших материалов
