Текст: Стас Гаврилов
Обложка:
В день рождения Юрия Гагарина в своей колонке «Звучит!» Стас Гаврилов рассуждает, как первый человек в космосе открыл новую эру в мире музыки. После 1961 года по всей планете музыканты и композиторы начали «рассуждать», как звучит космос сам по себе и внутри нас.
Для полного погружения включайте плейлист, собранный специально для этого текста.
Как мы здесь оказались?
Если в конце пятидесятых люди смотрели на небо, чтобы понять, куда летят первые спутники, то в шестидесятые — чтобы понять, куда летит человек. Такой же, как они, как мы — с которым можно сравнивать и ассоциировать себя.
После полета Гагарина космос стал не просто пространством, а идеей и символом будущего. Если еще в 1960 году некие «космические карты» были «заправлены в планшеты», а «штурман уточняет в последний раз маршрут», то после полета музыка сделала огромный шаг в бесконечное будущее, которое занимает наше сознание и по сей день.
Космос символизировал собой все, чего не хватало на Земле: порядок, гармонию, звенящую чистоту и пустоту. А что еще? Правильно, еще он удовлетворял бесконечное любопытство. Эту пустоту могли наполнить загадочными существами, живущими на неизвестных (пока что) планетах.
И именно тогда музыканты впервые попытались услышать космос — не как молчание, а как ритм, шум, дыхание Вселенной.
Вера в бесконечность
Пока инженеры осваивали вакуум космический, композиторы осваивали другой вакуум — звуковой. Во всем мире почти одновременно рождается, утверждается и стремительно развивается электронная музыка. Карлхайнц Штокхаузен сочиняет «Gesang der Jünglinge» — голоса, растворенные в синусах и белом шуме, что звучит, признаться, пугающе, и могло бы стать отличным саундтреком к мультфильму «Будет ласковый дождь». В Москве — Юрий Богданов, Евгений Мурзин, создатель оптического синтезатора АНС, а потом — Эдуард Артемьев.
Раймонд Скотт, BBC Radiophonic Workshop (о, про эту мастерскую звука, конечно, надо бы отдельно рассказать!), юные тогда еще Tangerine Dream, Cluster, Kraftwerk и еще огромный список музыкантов, групп, звуковых мастерских. Все они, по сути, делают одно и то же — пытаются угадать и записать звук будущего.
Тогда казалось, что с каждым новым синтезатором мы приближаемся к чему-то запредельному. Музыка становится лабораторией.
Рок, в тот момент уже переродившийся из протеста в поп-культ, держит руку на пульсе: Дэвид Боуи выпускает «Space Oddity», и мы до сих пор переживаем за майора Тома — как он там? The Beatles — «Across the Universe», где космос скорее отражает глубину сознания, где парни на тот момент уже сильно застряли, — за них тоже переживаем. Элтон Джон выпускает «Rocketman», чтобы догнать Боуи, и там как будто бы не о ком переживать. В 1982 году разбудили Queen, и они записали «Hot Space», который поклонники группы обычно называют худшим альбомом, но мы не будем судить, правда?
Французская волна
Если немцы смотрели на космос как на систему, то французы видели его скорее как сон. Во Франции 70-х появляется особое звучание — утопическое, бархатное, романтичное. Запомните эту точку — отсюда мы можем провести прямую линию в день сегодняшний, где так любим слушать Air, Daft Punk, L’Imperatrice. Электроника становится не просто лабораторным экспериментом, а поп-культурой. Именно там рождается волна, которую позже назовут space disco.
Жан-Мишель Жарр, сын композитора Мориса Жарра, создает музыку воистину орбитального масштаба. Он первым превратил космос из холодной пустоты в эмоцию. Его альбомы «Oxygène» и «Équinoxe» звучат как саундтрек к полету человека внутрь себя. Это утопический космос: чистый, гармоничный, бесконечно человеческий.
Space (Дидье Маруани) — группа, благодаря которой космос стал танцевальным. Пластинка «Magic Fly» — словно космонавт впервые посетил дискотечный танцпол. Именно этот звук стал прообразом space disco, который потом подхватили по всему миру, включая СССР (где Space звучали почти как пришельцы, явившиеся с добрыми намерениями).
Теперь Air. Если Жарр и Space мечтали о полетах, то Air записали музыку для возвращения. Альбом «Moon Safari» (1998) — это не про ракеты, а про одиночество в невесомости, про утренний свет после ночи на орбите.
Это уже не футуризм, а ностальгия по будущему. Да и по времени подходит.
Air сделали электронику интимной: космос стал мягким, почти домашним, с оттенком ретрофутуризма.
Daft Punk превратили космос в мифологию поп-культуры. Два робота-анонима в шлемах — воплощение идеи «человек как машина, машина как человек». В их альбоме «Discovery» все то же французское видение космоса, но через призму детства, мультфильмов и ностальгии (вспомни Interstella 5555!). Там не холодный вакуум, а вечеринка на орбите, где любовь и технология звучат одинаково чувственно.
Французская волна принесла космос на танцпол и рассыпала его — звезды стали блестками, а Вселенная — площадкой для любви и свободы.
А вот тут отдельно стоит Вангелис, который хоть и был родом из Греции, но в Париже прожил достаточно много времени, и уж точно повлиял на французскую электронную музыку, как и она на него.
Космос в СССР
В Советском Союзе в это время космос — не вечеринка, а долг перед будущим. Это не «танцы под звездами», а «служение звездам». Музыка здесь другая — философская, медитативная.
Эдуард Артемьев записывает саундтрек к «Солярису» для Тарковского: звук, который не просто иллюстрирует космос, а расспрашивает у него о человеке. Музыка Артемьева — как дыхание скафандра, как тоска по дому, которого больше нет. Если у Жарра — орбитальная романтика, то у Артемьева — экзистенциальная бездна.
Фантастика популярна, и музыка, отражающая загадочную глубину, — не менее. Здесь Александр Зацепин с музыкой к «Тайне третьей планеты», Евгений Крылатов, от которого, казалось бы, мы не ожидали, пишет музыку к «Гостье из будущего».
В 70–80-х при «Мосфильме» и «Ленфильме» существовали лаборатории звукорежиссуры, где создавались целые библиотеки «космических эффектов»: синусоиды, реверберации, пульсации, шумы радиосвязи. Авторство этих звуков часто не фиксировалось — их писали инженеры, звукооператоры, и лишь иногда сами композиторы. Многие из этих записей потом попадали в телепередачи, документалистику и даже в первые видеоигры.
Советская фантастика звучала иначе, чем западная. На Западе космос — это приключение. В СССР — испытание. Космос становится зеркалом человеческого одиночества. И когда западный слушатель смотрел в небо и видел будущее, советский — слушал ту же волну, но слышал ее иначе.
От небесных тел к человеческим
В девяностые человечество устало мечтать. Космос превратился из утопии в метафору: там не рай, а та же пустота, только чище, без нас. И тогда начинается новая фаза — человеческое тело против бездны. Музыка становится физической, ощутимой, провоцирующей на движение. Синтезаторы, драм-машины, лазеры, свет — теперь это не холод, а энергия.
В девяностых, после распада Союза, космос возвращается — только теперь уже не как научный проект, а как чувство свободы. Под землей, в подвалах, в клубах — вспыхивают рейвы. Старые советские синтезаторы «Поливокс» и «Форманта», на которых еще недавно писали фоновую музыку для научных фильмов, теперь гремят в ангарах. Танцы становятся новым полетом.
В павильоне «Космос» на ВДНХ проходит «Гагарин Пати». Молодые диджеи сэмплируют радиопереговоры с Землей на бобинных магнитофонах: «Поехали!», «Полет нормальный!» — превращая их в мантры танцевального транса. Космос снова объединяет, только теперь не только идеей, а битом.
Он звучит у «Новых композиторов», у DJ Groove (да-да, Евгений уже играл в то время!) и у раннего Solar X. Эта волна была скорее не про Гагарина, а про тех, кто впервые за долгие годы почувствовал невесомость — не в ракете, а на танцполе.
Цифровая тишина
Сегодня космос снова рядом, только в другом измерении. Он живет в цифровом шуме, в эмбиенте, в саунд-дизайне, в приложениях для сна и медитаций. Музыка больше не стремится туда, куда летят ракеты. Она ищет обратное — тишину, покой, внутренний вакуум.
Boards of Canada, Sync24, ранние Röyksopp, Floating Points, Nicolas Jaar (мне повезло слушать его живьем!), Oneohtrix Point Never, Solar Fields — все они наследники Жарра и Артемьева, может быть, сами того не разумея. Только их галактика — это ноутбуки, экраны и тревожные сны о будущем.
Музыка космоса — уже не жанр. Это воспоминание о мечте. В каждом синтезаторном аккорде шестидесятых, в каждом рейве девяностых с его «Поехали!» звучит одна и та же идея: человек маленький, но у него все равно есть голос. Возможно, слышимый за пределами стратосферы, но не будем загадывать. И он все еще пытается дотянуться до звезд — пусть даже через бит, секвенсоры и пыльный «Поливокс».
Но не станем терять надежды! Как пела группа «Оберманекен» –
«Космос
Он уже рядом
Он уже в нас
Венера и Марс
Я слышу ваш голос
Я съем этот лотос
И ранние звезды
Падают к нам в постель».
Колонка «Звучит!»: первый выпуск, второй выпуск, третий выпуск, четвертый выпуск
Читайте также:
По понедельникам будем присылать
письмо от команды, а по пятницам —
подборки лучших материалов
