Обложка: Darius Bashar
Если вам кажется, что все хорошие тексты написаны, а истории рассказаны, эссе выпускников курса для начинающих и подуставших авторов «тексТы» напомнят, что существуют уникальные голоса, которые рассказывают даже старые как мир сюжеты и истины по-новому. На курсе мы учимся писать о себе, снимать авторскую немоту, легализовывать свой опыт и фиксировать его, находя свои собственные слова для выражения внутреннего мира на бумаге.
Собрали несколько финальных текстов студентов четвертого потока — о кризисе среднего возраста у бабочек, решении вернуться в дом детства или переехать в тайгу, о наследственном неумении жить для себя и дороге в дорогие сердцу места.
Работы выпускников
Школа исполнения желаний. Настасья Худякова
Лето 2018. Я, влюбленная и беременная первым ребенком, приехала жить в глухой поселок в тайге.
В доме из потемневших бревен нашлась домовая книга 1880 года с коричневыми хрустящими страницами. Помню, как в пустой комнате под потолком гулко зависал рой золотых мушек. Из всей мебели — скучный советский лаковый стол, два пьяно шатающихся венских стула и синий умывальник «Мойдодыр». На этом — все.
За окном в архитектурно-сложной раме дышала зеленая туча черемухи. В доме зелени не было, а мне так хотелось загнездоваться — обуютить и украсить комнату.
В поселковом магазине на стеклянной витрине прямо над батарейками, резиновым клеем, электрическими лампочками и отравой для мышей были выставлены тоненькие пластиковые стаканчики с ростками колиусов. Листья — мягкая крапивка, только с розовыми растекающимися прожилками. 50 рублей за стаканчик. Позже я узнаю, что на хорошем свету листья становятся бордовыми.
Кстати, продавщица тоже была беременна. Наши дочки будут ходить в один класс уже в нынешнем сентябре.
Я унесла с собой два стаканчика. Представляла, как поставлю их на облупившийся подоконник, и в комнате сразу станет живее.
Не по погоде надетое платье-футболка из футера-двунитки диктовало мне путь. Чуть утиной походкой я направилась к школе, где по сей день разливают прохладную тень высокие ели. В руках я держала стаканчики, а в голове несла мысль о дополнительном растении. «Вот бы еще раздобыть где-нибудь цветок» — думала я, поравнявшись с крыльцом школы.
Дверь скрипнула. Быстро вышла женщина. В руках она держала зеленые плети с большими листьями. Резким движением женщина кинула растения к дорожке и скрылась за дверью.
Цветы упали почти к моим ногам. Я оторопела. Передо мной на земле лежало несколько длинных стеблей с большими листьями в форме слоновьих ушей. Лицевая сторона — зеленая, покрытая переливающимися на свету серебристыми пятнами. С изнанки «уши» были красными. Помедлив пару секунд я наклонилась и взяла одну ветку. Подняла голову вверх, касаясь взглядом макушек елей, и тихонько сказала «Спасибо».
Так у меня появилась Королевская бегония. Неприхотливое растение, которое умеет эффектно появиться и столь же эффектно украсить дом и 1880-го года рождения, и 2024-го, где мы сейчас живем своей многодетной семьей.
Кокон перемен: путешествие в середине жизни. Ольга Мучко
Оказалось, у бабочек тоже есть кризис среднего возраста. Внутри кокона гусеница полностью разлагается на молекулы и из них собирается абсолютно другое существо. Так случается и с человеком, приближающемуся к середине жизни. Недаром кризис среднего возраста называют «перевалом в середине пути».
Как теплое пуховое одеяло кокон обволакивает тело гусеницы. Через собственные сны, личные дневники, творчество можно услышать Зов Самости — трансформирующий образ, который направит вас в удивительное приключение встречи с собой. В возрасте 35-50 лет мы попадаем в эту дыру чувств: социальная маска трескается, теряются смыслы и хочется отправиться на поиск новых ценностей. Смена профессии, переезд, разрыв отношений — начать жизнь с нуля. Он может длится многие годы, а иногда десятилетия. Это похоже на жизнь в коконе — внешние звуки и свет, чувства и ощущения притупляются. Такой процесс в аналитической психологии называется лиминальностью. Как плыть в чреве кита — темно, сыро, не очень ясно, куда, но это процесс, это место, в котором вынашивается новое «я», новая личность, хотя кажется, что ничего не происходит и только находишься в тягуче-темном пространстве «нигде».
Путешествие в эту трансформацию может начаться с вопроса: Кто я? Это не просто кризис, а священный процесс индивидуации — стремление стать теми, кто мы есть на самом деле. Привязанность к карьере, отношениям или идентичности разрушается, отражая растворение гусеницы в коконе. Внутренняя смерть. В результате такой метаморфозы образуются зачатки будущих крыльев. Форма, которая не имеет сходства с тем, что было до этого. Представьте себе, если в такой период гусенице предлагают таблетки от депрессии. Сможет ли она пройти трансформацию? Заесть, запить, заглушить — не выход.
Гусеница в коконе проходит суровое испытание, постепенно превращаясь в волшебное крылатое существо. Она медленно пробивается с колоссальным усилием, в котором все: и прежняя смерть, и новое дыхание. Случайная находка, страница в книге, картина, личный анализ или встреча с незнакомцем может стать трансформирующим образом, который перевернет вашу жизнь. Личные дневники — всевидящее око к исследованию своего бессознательного. Спросите его, чего оно хочет. И тогда постепенно удастся разорвать кокон, из которого появятся новые яркие крылья, которые несут навстречу новой жизни, второй ее половины. Средний возраст как спуск в подземный мир, который рождает крылатое Я.
О женском счастье и новом/старом женском коде. Алина Гасумянова
А что, если бы женщины моей семьи встретились сегодня за одним столом?
Моя прабабушка Аня — поморка из Архангельской области прошла в Великую Отечественную путь большой любви с русского Севера на запад в Беларусь вслед за своим избранником, где и осталась. Она обладала уникальным чувством дома, каким бы временным и маленьким ни было ее жилье. В моих воспоминаниях — нитки с сушенными грибами, обильно накрытый стол, расшитые занавески на окнах, вязаные половички и, конечно, карточная игра в девятку. Она живет в нашей семье уже почти 100 лет и дошла до моих детей.
Моя армянская бабушка Юра, названная в честь погибшего однополчанина ее отца (тогда никто не думал, что девочку называют мужским именем — обещал, надо!). В деревне ее звали «Бабо», что стало потом именем нарицательным. В 16 лет она вышла замуж за соседского парня, в приданное получила шесть его младших братьев и сестру, рано осиротевших. Всю жизнь она была для них мамой. Она плохо говорила по-русски, но каждая ее фраза была наделена глубоким смыслом. Например, пожелание нам на свадьбу: состариться на одной подушке. Именно так они и прожили с моим дедушкой, всегда вместе.
А еще моя бабуля, которой сегодня 91, мама, тетя, свекровь, ее сестра, мои дочери.. многие не знакомы друг с другом, но мы все объединены одним женским кодом.
Когда мы встретимся за одним столом, я предложу поговорить про простое женское счастье. Окажется, что мои женщины тех поколений не знают слова «самореализация», «профессиональное выгорание», «мотивация». Их радость складывалась из заботы о близких, из чувства нужности и принадлежности к семье, к дому, к общему делу. Счастье тогда, как и сегодня, измерялось не деньгами, а спокойствием души, умением обрести своих людей, свое дело, быть рядом, поддерживать друг друга.
Я удивлю моих старших, что женщина сегодня может строить карьеру, не выходя из дома, путешествовать, выбирать, с кем и как жить, быть многодетной или вовсе не иметь детей. Ооо! Это вызовет бурю эмоций и обсуждений.
Нам кажется, что мы из разных миров — женщины разных поколений, но то самое загадочное «Женское счастье» как будто остается неизменным. Во все времена у женщины есть запрос на поиск своих, быть нужной, быть услышанной, быть собой, наделять себя красотой, иметь возможность делиться историями и находить в этом вдохновение для новых свершений.
За каждой современной девушкой, за каждой из нас, стоят наши мамы, бабушки, тети. Вместе мы плетем кружево женского кода, который связывает поколения вертикально и объединяет опыт горизонтально через общение, совместное приготовление пищи и сотворчество.
Наследство. Ольга Чекмазова
Этой весной я получила наследство. Дедушкину библиотеку. Целый шкаф книг, некоторые из которых старше меня почти на полвека.
Я не знала дедушку лично — он ушел из жизни, когда папе было 20 лет. Рассказывать о родственниках в нашей скупой на чувства и слова семье было не принято. И библиотека стала для меня способом познакомиться с дедом.
Вот среди пожелтевших страниц томика Чехова — забытая телеграмма. Поздравление с новым, 1965-м годом от родственников из Москвы.
Белинский весь испещрен заметками. С любопытством просматриваю выделенные перьевой ручкой абзацы. Пытаюсь расшифровать неразборчивые записи на полях, понять мысли и характер деда.
Чудом сохранились затерявшиеся между книгами старые фотографии. Нахожу портрет самого дедушки — небольшой, карманный. Добрые, умные глаза, выраженные скулы и знакомая глубокая складка на лбу — как у папы. И как у меня. Оставлю портрет себе. А это — его старший сын, от первого брака. И еще пара снимков совершенно незнакомых мне людей. Откладываю фотографии. Позже расспрошу папу о них. Сложно разом охватить весь этот объем находок и загадок.
Где-то на очереди еще ждут дневники. Дедушка вел их всю жизнь, и только там сохранились его стихи. Он был фельдшером и писал стихи. Это сочетание меня всегда удивляло.
Любовь дедушки к книгам не знала пределов. В дефицитные времена он мог на последние деньги купить собрание сочинений классика, если оно вдруг появлялось в продаже. И каждая книга подписана его рукой. В красивом росчерке угадывается — Егоров Дмитрий.
В детстве библиотека деда была для меня чем-то недосягаемым, запретным и, конечно, привлекательным. Книги хранились в старом шкафу со шторками, в дальней комнате бабушкиной квартиры. Рядом со шкафом — огромный стол, обтянутый сукном. И этот запах — старых страниц, пожившего дома и загадок, которые уже никогда не откроются мне.
Книги по программе школы и филфака я брала в городской библиотеке. Даже в голову не приходило попросить у тети что-то из дедушкиной коллекции. Детство ушло, а трепет перед книжным наследством сохранился. Но однажды, классе в 9-м, папа принес мне «Вишневый сад» и рассказы Чехова именно из дедушкиного 12-томника. И тогда, наверное, впервые я позволила себе мечтать о том, что однажды эта библиотека станет моей.
И вот те самые книги стоят на моих полках, свергнув нон-фикшн и современную прозу. Вся тайная книжная комната из детства уместилась в одном шкафу, где теперь царит запах настоящей библиотеки и обретенного счастья принадлежности, которое я искала больше 30 лет.
Егоров Дмитрий Васильевич — мой дедушка. И я — его внучка.
Катина квартира. Екатерина Киржанова
Дом старел и ждал, пока у кого-нибудь появится время.
Он был кирпичным в четыре этажа и зарос деревьями. На уровне первого этажа цвела сирень. Второй смотрел на яблони. В августе вокруг них начиналась возня местных сорванцов. Дедушка обычно ворчал и ругался, открывал широкую створку окошка и громко желал всем ускоренной перистальтики. Окнам третьего этажа досталась рябина, ну а четвертому — березы, посаженные первыми жильцами дома. Летом их ветви создавали резную тень, а зимой часто плели вологодские кружева и были облюбованы синичками. С ними дедушка говорил ласково, в мороз привязывал к бортику широкого подоконника кусочек сала.
Большой город тянул Катю к себе и создавал поводы для сомнений. Терялись контакты, люди, смыслы. Вместо русской реки и сосен, у Кати с мужем в отпуске обычно были море и апельсиновые рощи. Когда все окружающие внезапно стали эпидемиологами, дом вдруг тихо позвал хозяйку. Встретил ее вместе с семьей и спросил: «Ну что? В суете ли Большого города счастье?»
Катя была в декрете, а рабочее место мужа помещалось в плоскую папочку и футляр с наушниками. Рядом были река и песчаный пляж, на котором слабо соблюдалась социальная дистанция, а среди рассредоточенных в сосновом бору машин часто попадались номера Большого города.
Пока старший осваивал сап, а младший знакомился со стрекозами, Катя приняла стратегическое решение. «Мам, отдай мне дедушкину квартиру? Да-да, я знаю, что глупо…».
Потом было несколько месяцев самозабвенного собственноручного ошкуривания старых окон. Выбрасывался хлам, делались наброски новой планировки, искались реставраторы, плиточники и электрик, упаковывался старый сервиз и хрусталь.
Молодая семья вернулась в Большой город, а в квартире поселился шум.
В нее что-то заносили и бесконечно выносили. Дом по-стариковски ворчал и не понимал, что происходит. Какие-то люди забирали у него старую ванную, плиту, в которой Катя еще летом пекла пироги и варила варенье совсем как та, первая хозяйка. Интересно, а кот будет или нет?
Периодически все затихало, приезжала Катя и шумный, в пыльном от штукатурки комбинезоне, прораб смотрел в чертежи и возмущался. Потом снова что-то гремело и какие-то люди таскали туда-сюда мешки. Пахло свежей краской. На новых дверях красовались старинные ручки. В спальне появился настоящий Моррис с птицами и гранатами. Старое зеркало с трюмо переместилось на дверь гардеробной. Тот шумный ворчал как глупо заказывать дверь под размеры старого зеркала, а Катя ничего не объясняла, но знала, что только в нем ей гарантировано льстящее отражение.
Катя исчезала и появлялась. За окнами березы сбрасывали листья, покрывались инеем, оттаивали и выпускали почки. Синички с любопытством заглядывали в свежеокрашенные окна. Приехала, громыхая по колдобинам и весенним лужам, газель и выгрузила обратно мебель. Тут были сервант, кровать первой хозяйки, ее швейная машинка на чугунных ногах, венские стулья и бар с длинной золоченой шеей.
Только кухня была совсем новая. От старой осталась лишь выдвижная разделочная доска. Ей предстояло стать потайным подоконным столиком и полкой под варенье.
Старый дом принарядился в новые зеркала и шторы. Ему в целом нравилось все, даже два собственных сорванца.
Катя распаковала старый сервиз и бабушкины бокалы и поняла, что ее дому нужен совершенно новый фарфор. И кот.
Держать в сердце. Марина Исаакян
Диииньк! — «Маришка, мы в деревне, приезжайте!».
Собираемся спешно, закидываем в рюкзаки все, что попадается на глаза, самое необходимое — зубные щетки, пластыри со смешными надписями «I earned this!», прозрачный пластмассовый кубик с лабиринтом внутри, книги, пресс для гербария, зарядки…
Нас повезет старенький любимый фольксваген Жук, доставшийся когда-то от друзей. Жучок приехал в наши края с Кубы. Сначала обосновался в Тарусе, а потом перебрался к нам. Удивительно конечно: родился на Кубе, а катается по дорогам калужским.
Жук мурчит мотором, торопится выбраться из города. Впереди дорога туда, где время течет медленнее, а воздух пахнет травами, огромным небом и тишиной. Машин столько, как будто всем пришла такая же смска, и все нагрузили багажники сокровищами и отправились в долгожданный путь.
Дорога в деревню это всегда что-то волшебное. Она вьется ужиком среди огромных, стремящихся в небо сосен. Их лапы заботливо тянутся к проезжающим машинам, желая благословить, дать наставления в добрый путь. Ровные стволы берегут молчание и чьи-то тайны, которые можно узнать, лишь прислушавшись к шелесту хвои, или ощутив босой ногой влагу мха. Вот бы мы научились передавать свои мысли, как героиня фильма «Прекрасная Зеленая», просто прислонившись лбом ко лбу, сохраняя драгоценную тишину.
Мы мчим по трассе 120 километров в час, жук может и больше, но я не решаюсь. Да и не удастся что-то разглядеть на большой скорости, а дорога — это всегда любование.
На приборной панели лежит книга-сокровище. Это «Письма о добром и прекрасном», и я с нежностью жду встречи с ними. А еще, с волнением в сердце жду встречи с Нататой, которая красиво накрыла на стол и приготовила ужин, смешав в огромном блюде все, что выросло на грядках, с любовью, ароматным маслом, приправив это бальзамическим уксусом и рассказами про свою татарскую бабушку. Жду теплых объятий с Аней, у нее такое огромное сердце, что я каждый раз удивляюсь, как что-то еще, кроме этого самого доброго сердца на свете, в ней умещается? Жду вечера и момента, когда мы залезем на крышу и будем долго-долго смотреть в небо-море, смотреть на утопающее в нем до завтрашнего утра солнце, обсуждать голоса птиц, прилетавших на любимое нататино дерево, будем пить вино, будем молчать.
Складываю драгоценные моменты, красоту мгновения в сердце, берегу их там, а потом, в грустные дни, греюсь ими, исцеляю себя. Так и расстояний не чувствуется и разлук, ведь носишь с собой под рёбрами всё самое дорогое.
Читайте также:
По понедельникам будем присылать
письмо от команды, а по пятницам —
подборки лучших материалов
Нажимая «Подписаться», я даю согласие на обработку моих персональных данных
