Фото на обложке: Наташа Монахова
21 марта отмечается Всемирный день поэзии. Александра Гирший, куратор Школы Seasons и скромный поэт, поделилась опытом стихосложения и наблюдениями за поэтами нашего времени. Кто они, современные авторы? О чем они пишут, бунтуют ли против рифмы, ломают ли ритм?
Современное искусство для нас менее понятно, чем работы ушедших авторов — сколько раз мы размышляли о средневековых ужасах Босха, о свете скульптур Родена, о классике Феллини, о словесных подвигах поэтов Серебряного века? Их миры нам хорошо известны, мы прошлись по ним вдоль и поперек, а новые лица представляются странными отражениями нас самих.
Что считать современной поэзией? Как разглядеть за лайками, рейтингами, продаваемостью и прочим неограненный алмаз? На помощь приходит осознание, что любое искусство — вещь непрактичная, а значит, выходящая за рамки
Любой прохожий может вспомнить стихотворение Пушкина, но далеко не каждый назовет хотя бы одного современного поэта. Может даже показаться, будто их и нет. Это вполне справедливо — в школе мы их не проходим, в университете пропускаем. Но, при этом, видим анонимов, мелькающих в соцсетях, записывающих видео со своими стихотворениями. Кто-то идет дальше и выводит строки на стенах (загляните в любой исторический и разрисованный подъезд — вы точно найдете десятки таинственных рифм, их легко разглядеть среди знакомых песен и лозунгов). Иногда сборники неизвестных поэтов можно встретить в маленьких книжных, поддерживающих авторов.
Итак, мы поняли, где искать стихотворения нашего времени. Но что считать поэзией? Как разглядеть за лайками, рейтингами, продаваемостью и прочим неограненный алмаз? На помощь приходит осознание, что любое искусство — вещь непрактичная, а значит, выходящая за рамки. Современная поэзия не исключение. Сейчас мы можем найти подражателей старине, любителей высокопарного слога, сложносочиненных рифм и таких сонетов, которые не снились даже XVIII веку! Но рядом с ними неизменно будут стоять зумеры, в одной руке у которых бутылка чего покрепче, а в другой — телефон с текстом. В этом и есть смысл, ведь поэзия, как и любое искусство, есть компиляция из истории и историй.
Если вы подумали, что про зумеров я шучу, то нет. Прошлой зимой мне посчастливилось побывать на встрече молодых поэтов, выступающих от петербургского проекта «Первые Зумерские Чтения». Бар был настолько маленький, а количество чтецов и поддерживающих их было настолько велико, что уже через 15 минут я перестала видеть лица выступающих. Половина стихотворений была в духе Маяковского — громкие, скандирующие строки! Другая половина лирично утопала в меланхолии и юношеской печали. Но и те, и другие поддерживали друг друга, несмотря на разность подачи и выбора тем. Кажется, это отпечаток поколения — быть лояльным, толерантным даже к тому, что тебе не близко.
Да, я чудаковат.
И за свое чудаковатфцтство
заслужил чутóк оваций.
Я к ним чýток, а вас вот
весьма
попрошу остаться!
Ведь вы — предвесна.
В вас спит уйма
страстей буйных, невоспитуемых.
Когда проснутся,
им уняться
не поможет и Уематсу.
От вас без ума я це-
лыми днями.
Успел умаяться…
Для других ничего в вашем имени нет,
а я его слышу — и меня нет.
Почему именно это
имя включает в музыке сердца то крещендо, то диминуэндо?
¡No comprendo!
Классически и понятно на таком фоне смотрится поэзия небезызвестного Дмитрия Воденникова. Но это тоже обман. Сейчас мало писать «хорошо», сейчас важно заинтересовать искушенных читателей, представить им эдакое, с переносами слов, языковой игрой, переменой звуков и прочих хитростей, которые для нас когда-то открыли поэты конца XIX — начала XX веков. А мы продолжаем баловаться и часто создавать схожие с ними вещи. Например, как в романе-стихотворении «Ангел в песочных часах» Воденникова, где звуки, образы, обращение к библейскому Слову хорошо знакомы даже тем, кто не слишком увлечен поэзией.
Мне снится сперва, что мне через горло идет вода,
потом — что язык заволосатил,
я пальцами пытаюсь снять волосы, тяну их, невидимые, с языка,
это стыдно и неприятно.
Потом я просыпаюсь — у меня на подбородке первое слово.
Ы-ы-ы — говорит человек, когда ему больно.
Э-э-э — говорит человек, когда чего-то не понимает.
Ю-у-у — говорит человек, когда умирает
Я-а-а — говорит человек, пока растворяется в облаках.
В конце будет Слово.
Соберем воедино маркеры современной поэзии: молодежные сходки или вольное отшельничество, наследие прошлого или создание нового, сложносочиненность или нарочитая простота, независимость от моды или полное следование ей. Что мы здесь видим? О, нет, ничего определенного! Но в этой неопределенности и есть баланс. Он появляется только там, где лирики и физики сталкиваются лбами и пытаются проникнуть в бездонные миры друг друга. И у каждого он свой, этот мир. Если ты поэт, живущий в нем, а не искусственно взращивающий, то и читатель сможет увидеть твою пустыню или райский сад (смотря чем поэт живет). Чтобы перечислить все эти миры и темы, не хватит и недели. Теперь поэты вольны строить свои вселенные на основе книг, фильмов, писать о чем-то определенном. Или создавать свой мир — никем еще неизведанный (возможно, даже им самим).
Посмотрим на столкновение двух женских миров: вселенная Анны Сеничевой — это будничные радости, частое обращение к сыну, солнце и ностальгия. Многие ее стихотворения записаны в прозаические строки.
Понимаешь, мой мальчик, за выдохом будет вдох. Будут мухи жужжать серенады в оконной раме, и руками твоими скворечник построит Бог для вертлявой синицы с оливковыми птенцами. Твой апрель пахнет хвоей и липкой древесной смолой, и сосновые ветви рассованы по карманам. Старый лес разрешает богатства забрать домой, где из шишек варенье янтарное сварит мама.
Мир другого поэта, Юлии Мамочевой, более замкнут: в себе, в любви, в мире. Все стихотворения написаны привычными строками.
Весна меня укрепи. Дождем меня окропи.
В ладонях, ветер, держи — огромный и молодой.
Я ток вселенской цепи, я тополь в тюльпанной степи,
по жилам моим бежит соленое молоко.
Я гордый чужой язык у колокола во рту,
я тысячелетьем корней расту сквозь земной балаган.
Я памяти белый старик и просто вперед иду —
крути барабан, крути барабан, крути барабан.
Часто поэты меняют роли и из себя вырастают в персонажей кино или книг. Арчет, петербургский поэт, мастерски меняет лица и пишет письма в стихах Алисе от имени Шляпника или, как ниже, превращается в Летчика, обращающегося к Маленькому Принцу.
Принц, понимаешь… Дела у меня не очень.
Ливни идут, а люди — стоят. Тоска.
Ты улетел — и нет уже больше мочи,
мир обезлюдел, как будто бы между прочим.
Он состоит из Африки и песка.
Мир состоит из взрослых и одиноких,
сломанных самолетов и навсегда
юных друзей.
Серьезные не жестоки —
Им все равно. Я думаю, это сроки
годности мира. А может, уже года.
Философская лирика, любовные послания, завуалированные письма о себе через других, обращение к детям, свет, тьма — все это пожинает поэзия. Такой она была до нас, такой мы ее приняли и продолжаем учиться на миллионах чьих-то слов. Современные поэты не отмахиваются от прошлого, а ведут с ним непрерывный диалог: «Эй, Платон, как там твоя любовь? Я написал нечто похожее, заходи в бар, обсудим!».
От автора:
***
Мне снилось, что стихи мои — хрусталь —
Прозрачные и влажные на ощупь.
И я очнулась. Это длинной ночи
Не скрыться от меня в луну-фонарь.
По-детски, неумело я держусь
За сотни слов, которым в сердце тесно.
А мне ничуть не страшно — даже лестно
Выискивать в колоде козырь-туз.
Все чаще попадается стекло,
Ведь мой хрусталь в упадке, дефиците.
Стихи писать не трудно, извините,
Когда считаешь их за ремесло.
А для меня они как бусы. Память
Нанизываю я на душу-нить,
Пока она не прекратит кровить.
Но это мне, конечно, не исправить.
В себе храню их. Кропотливый труд —
Запомнить, испытать и не остынуть,
И этот храм хрустальный не покинуть…
Хотя слова и дольше проживут.
Читайте также:
По понедельникам будем присылать
письмо от команды, а по пятницам —
подборки лучших материалов
