Текст: Мила Денёва
Фото на обложке: Ольга Стрелец, предоставлено пресс-службой Театра Маяковского
Не забывая о том, что премьера — это всегда только обещание будущего спектакля, а сама постановка покажет свое истинное лицо через 2-3 месяца показов, мы все же осмелимся порекомендовать вам лучшее из случившегося. Театральный критик и ведущая курса «Школа осознанного зрителя» Мила Денёва, мучаясь выбором, назвала пять премьер, обязательных к просмотру.
Как считывать любой спектакль глубже и уметь сформулировать внятное аналитическое суждение о нем; как выбирать премьеры под свой вкус и при этом не пропускать главного; как видеть параллели между российским и мировым театром — мы учимся в «Школе осознанного зрителя». Старт второго потока курса уже 24 сентября! Вы еще успеваете присоединиться!
Ближайшие показы: 29, 30 сентября и 5, 6 октября
Поставить Горького смешно крайне сложно. Либо репризы про гордого человека, вязнущие в зубах со школьной скамьи, либо парафразы Чехова, скучнее самого Чехова. А Николаю Рощину удается это уже не в первый раз. «Накануне» — трагический фарс, где смешно так, что страшно: такое сегодня еще возможно? Для «Сатирикона», который мыслит себя как театр долгой перспективы, это не просто репертуарный шаг, а смысловое продолжение линии спектакля «Р» Юрия Бутусова.
Горький написал пьесу «Егор Булычов и другие» в 1931-м, оглядываясь на 1917-й. Купец Егор Булычов умирает от рака в собственном доме, окруженный семьей, жаждущей: поскорей бы. Империя рушится за окном и внутри тот же распад: жена пьет, дочь беснуется, любовница беременна, зять клянчит деньги. Булычов понимает, что вся его жизнь построена неверно, и умирает не от смертельной болезни, а от отвращения жить.
Фото: Александра Иванишина, предоставлены пресс-службой театра «Сатирикон»
Рощин и режиссер, и художник мрачный, точный. В его сценографии десятки дверей хлещут, как пощечины. За ними измены, пьянство, бьющаяся посуда. Мир застигнут на пороге, в портале перехода. Восемьдесят шесть дверных хлопков превращены в агонизирующий пульс спектакля.
Комедию дель арте, площадное комикование в наборе масок, режиссер прикладывает к Горькому, как пластырь на рваную кровавую рану. Горничная бьется головой о дверь в прологе, и зритель втянут в мир, где физическая боль не драма, а балаганный трюк. Два часа без антракта звучат сплошным ором, но орут не от чувств, а от невозможности быть услышанным: иначе в скафандр другого не пробиться.
Райкин в роли Булычова — событие. Играет Горького как Шекспира, как Лира на пороге смерти. Ему одному доступен секрет преображения: от тотального оскотинивания спасет лишь исцеляющий гроб… Домочадцы в финале сходят к зрительским рядам, впиваются взглядами в зал. Остается не страх перед прошедшей революцией 1917-го, а зримое ощущение, что переустройство мира повторяется. Их «накануне» — наше «опосля».
Ближайшие показы: 11, 12 ноября
Белорусский режиссер Евгений Корняг — главный постановщик Государственного театра кукол в Минске — выпускает спектакль по пьесе британца Майкла Ардитти о последних днях немецкого Третьего рейха в еврейском театре «Шалом». Формула «театр для всех национальностей» в действии. «Колыбельная, переходящая в хоррор» переходит в хор голосов жертв Холокоста с еврейским мелодическим рядом. Звучат издалека, из полутьмы, откуда-то из могил: фюрербункер в сценографии Татьяны Нерсисян становится гробницей, где высокие бетонные колонны, пока не падают, придают пространству поистине фараоновский размах.
Фото: Степан Гладков. Предоставлены театром «Шалом»
22 апреля 1945 года. Магда Геббельс в вечернем платье спускается под землю с шестью детьми. Наряда для бункера не нашлось. Взрывы сотрясают зал, кресла буквально вибрируют — внешняя угроза материализована и для зрителей. Ощущение физической закрытости, катастрофичной неизбежности объединяет публику и артистов в единый эмоциональный кокон. И колонны, падая одна за другой, превращаются в надгробия.
Ключевая находка спектакля — дети-куклы в натуральный рост, созданные в мастерских Театра им. Образцова. Шесть артистов хора управляют ими открыто. Метафора не памяти, как в спектакле «Мертвый класс» Тадеуша Кантора, но овеществленной идеологии. Мама-Магда собирает из своих чад идеального арийца по инструкции: светлые парики, голубые глаза в пустых глазницах, вскрытый череп Хельмута. Детей можно пересобрать, как трансформер, под любой запрос Гитлера. И понятно, что папа-доктор экспериментирует с «улучшением» человечества не только в концлагерях.
Парадокс, который Корняг не скрывает: статные, хорошо играющие артисты не могут переиграть тряпичных кукольных детей. Внимание все равно оседает в этой мертвенно молчащей гуттаперчивой куче. «Города можно отстроить заново, солдат родить новых, — репетирует Геббельс послание к нации, — а идея — материя хрупкая». Спектакль доказывает обратное: идея — материя самая живучая, сквозь поколения и нации. И когда она проникает в материнство, в плоть детей — она страшнее любого взрыва.
Куда еще сходить в Москве в сентябре: спектакли, выставки, кино
Ближайшие показы: 16, 17, 18 и 19 сентября
Такое название в истории Камерного уже было — Александр Таиров получил пьесу Бертольда Брехта «Трехгрошовая опера» лично из рук автора в Берлине вместе с музыкальной партитурой Курта Вайля и в 1930-е первым поставил Брехта на советской сцене под заголовком «Опера нищих». Худрук театра Евгений Писарев не первый год соединяет современность Пушкинского и вечность Камерного в один репертуар («Зойкина квартира», «Багровый остров» — тоже исторические подношения).
Обещают синтез оперы и оперетты, социальной сатиры, клоунады и рок-концерта. По мысли и форме «драматической оперы» получается продолжение «Кабаре», спектакля Писарева в Театре Наций. Только здесь еще зонги, музыка которых не иллюстрирует действие, а разрывает его на неудобный грубый театр.
Фото с репетиции спектакля. Фотограф: Геворг Арутюнян, предоставлены пресс-службой театра имени Пушкина
Максим Матвеев не был на сцене шесть лет, для этой работы год занимался вокалом (хотя сам Брехт, репетируя с артистами, вешал на них таблички «Петь воспрещается» и требовал вокальной дисгармонии). Шутка ли: его предшественники в этой роли — Андрей Миронов, Константин Райкин, Константин Хабенский. Мэкки в исполнении Матвеева — не брутальный громила, а обаятельный хищник, легкий-летучий, почти Остап Бендер, опасный тем, что ему веришь. Он заставляет всех вокруг променять мозги на чувства и превращает спектакль в праздник положительной агрессии.
Сценография Зиновия Марголина погружает зрителя словно на дно кирпичного колодца, в заброшенное английское депо. Оркестр осел на сцене, не в яме: пусть музыка будет без иллюзий, поясняет худрук. И театр тоже без иллюзии четвертой стены, все зонги летят пиками в зал. Социальный пессимист Брехт в руках театрального оптимиста Писарева становится горькой пилюлей в нарядном гротескном фантике.
Но бандит Мэкки — не порождение зла, а продукт своей эпохи. Жестокое время — жестокие нравы и ни одного положительного героя: друзья предают, женщины изменяют, хэппи-энда не будет. Свет в конце тоннеля появится, но это не надежда — это поезд. Зло вездесуще. Попробуй хотя бы не стать его частью.
Второй поток «Школы осознанного зрителя» с Милой Денёвой стартует уже 24 сентября.
Ближайшие показы: 26 сентября и 24, 25 октября
Театр Егора Перегудова соизмеряет человека со стихиями: с застойной водой в «Лесе», с трансформациями снега в «Онегине», с ветрами в «Любовь по Маркесу» и «Сны моего отца». В новом же «гранд-спектакле» режиссер избирает самый аскетичный, близкий к стилю своего мастера Сергея Женовача путь: главной стихией делает текст.
Подсказка уже в названии. Сентиментальные лавстори, балы, паровозики, скачки, деревянные лошадки — пролистываем в условном первом томе и переходим сразу ко второму, к неприглядной правде «мысли семейной». Пять с половиной часов, три акта, полная смена декораций в каждом (обойдемся без спойлеров) и главный вопрос: почему семьи не получилось?
Фото: Ольга Стрелец, предоставлены пресс-службой Театра Маяковского
Спектакль медленной иноходью (толстовское словечко) проплывает по истории кино/театральных прочтений. Перегудов, как опытный лингвист, переводит роман с попсово-массового на исконно-толстовский: делает прямой речью героев то, что думает о них автор. Каренин, Вронский, Левин, Долли, Анна — каждый проливается в зал монологом-исповедью. Чтобы отразиться в зрителе как в чем-то чистом. Попытаться разглядеть себя истинного в лабиринте кривых зеркал далеко не светлого светского общества.
Зеркала, туманы, сети, двери, ведущие в тупик вместо перспективы. Каждый акт — чья-то чужая оптика на жизнь Анны. Актриса Дарья Урсуляк, которую Театр Маяковского заново открывает широкой публике, не сходит со сцены почти все время, но центральным в композиции оказывается все же не она и вообще не кто-то. Спектакль выступает из черного занавеса авансцены, как Анна выступала из своего черного платья — словно из рамы. И в этой раме добровольной тесноты — не приговор, а страшный в своей честности вопрос: где они, эти одинаково счастливые семьи? Бывают ли вообще?
Интервью режиссера Егора Перегудова к премьере спектакля «Каренина. Том второй»: читать
Ближайшие показы: 22, 23 сентября и 9, 30 октября
Позволим себе подворовать эту премьеру из прошлого сезона, потому как шедевр.
Над сценой парит черный ворон, и гигантская рука переносит крохотную девочку в иные времена, где мебель в дворянской усадьбе врастает в стены, словно ее засасывает небытие…Подсушенное пространство подслушивает и словно отвечает эхом, которое звучит громче слов. Из родного дома девочку несет в Петербург, в Смольный институт, где воспитанницы ходят между парт как марионетки, управляемые кукловодами. Фольклор здесь «пахнет» не Русью, а рэпом, кокошники и косы поверх исторических костюмов XIX века, народные песни, от которых по коже бегут мурашки. Альтернативная культура с потрясающими вокальными партиями и современной хореографией прошивается моцартовским «Реквиемом» и вырастает в магический реализм. В РАМТ пришла Сойжин Жамбалова — молодой режиссер, широко известный в российском театре синтезом мифа и документа.
Фото предоставлены пресс-службой РАМТа
Жамбалова пришла с «Маленькими женщинами», но РАМТ — театр, открывающий неведомый материал широкому зрителю. И американский роман воспитания уступил место русскому аналогу — мемуарам Елизаветы Водовозовой, писательницы и педагога, пережившей холеру, унесшую отца и девятерых братьев и сестер, прошедшей через муштру Смольного и ставшей одной из первых женщин-просветителей в России.
Из документальной биографии режиссер создает спектакль о том, как несвобода передается от поколения к поколению и почему ее так мучительно трудно выдавить из себя. Бытовая история обрастает метафорическими картинами, музыка равноправна слову, мертвые возвращаются как видения памяти. Когда институтки срывают передники и распускают косы, воздух свободы становится почти осязаемым. Но спектакль не дает утешения. Девочка из 2026 года, периодически заглядывающая в окна сценического «кукольного домика», знает наперед: сто шестьдесят лет пройдет, а мемуары Водовозовой так и будут читаться не как свидетельство ушедшей эпохи, а как актуальная инструкция по выживанию. Крепостное право отменено на бумаге, но живо средь людей, потому как воспроизводится не законами, а в том, как мать говорит с дочерью, учительница — с ученицей.
После спектакля, который выводит родителей с детьми на глубинные откровенные диалоги, в голове остается не столько сюжет, а ощущение сдвинутого мира и понимание, что прошлое всегда приходит не вовремя.
Второй поток «Школы осознанного зрителя» с Милой Денёвой стартует уже 24 сентября.
Читайте также:
По понедельникам будем присылать
письмо от команды, а по пятницам —
подборки лучших материалов
