Важное — подчеркнуть: что редакция читала в январе

Поделиться в facebook
Поделиться в twitter
Поделиться в vk
Поделиться в pinterest

И за обеденным столом, и в редакции, и в чате команда Seasons обожает рассказывать друг другу о прочитанном. Делимся и с вами — тем, что особенно запало, что подчеркнуто тонкими линиями и отмечено на полях. Чтобы быть на одной, шероховатой, но близкой и понятной карандашной волне.

«‎Campo santo», В.Г. Зебальд

На более ровных участках ближе к перевалам мягкую почву под ногами покрывал густой ковер всевозможных кустарников и трав. Земляничные деревья, множество папоротников, вереск и можжевельник, травы, царские кудри и карликовые цикламены росли повсюду, и из всех этих низкорослых растений поднимались серые стволы пиний Ларицио, чьи зеленые зонтики, казалось, свободно парили высоко-высоко в чистейшем воздухе.

Вика Бордукова

Вика Бордукова

PR-менеджер

Посмертный сборник Зебальда вместил в себя тексты о немецкой литературе и живописи, о Корсике и ее природе, о меланхолии, времени, коллективной памяти, об общем. И это — самое медленное чтение, что у меня было за последние несколько лет. Сложное, многословное и всеобъемлющее. Идеально вписалось в неторопливый январь. Из всех текстов меня зацепило эссе «Альпы в море» про корсиканские огромные леса прошлого, такие, каких больше нигде и нет. Теперь думается о машине времени, хотя если прочитать внимательно всё-всё-всё, то возвращаться в прошлое — скорее не хочется.

«Лезвие бритвы», Иван Ефремов

Говоря этим общим языком, красота — это наивысшая степень целесообразности, степень гармонического соответствия и сочетания противоречивых элементов во всяком устройстве, во всякой вещи, всяком организме. Каждая красивая линия, форма, сочетание — это целесообразное решение, выработанное природой за миллионы лет естественного отбора или найденное человеком в его поисках прекрасного, то есть наиболее правильного для данной вещи. Это правильная линия в единстве и борьбе противоположностей, та самая середина между двумя сторонами всякого явления, всякой вещи, которую видели еще древние греки и назвали аристон — наилучшим, считая синонимом этого слова меру, точнее — чувство меры.

Юлия Григорьян

Юлия Григорьян

Литературный редактор

Фантасты? — Никогда! Мой «фантастический» максимум — это тройка главных антиутопий Замятин-Оруэлл-Хаксли. Но когда человек, которому нет оснований не доверять, после моей исповеди-проповеди о том, как ищется, но все никак не находится, чем послужить миру, говорит, «Пожалуйста, прочти «Лезвие бритвы» Ефремова», вариантов не остается.

Ефремов плетет ковер из нитей античности, советской истории, будущего и философских вкраплений, чтобы показать, насколько все в мире связано и как мы постоянно об этом забываем. Сконцентрировавшись на своем упертом горе от потери, не замечаем, как на самом деле все удивительно разворачивается. Взгляду изнутри момента не видно ничего, кроме, как нам кажется, несправедливости. На самом же деле, должно было произойти именно так, чтобы потом вот так, а потом еще вот так завертелось. Всю картинку полотна нам, увы, не увидеть, но какой-то ее фрагмент вполне можно охватить и ахнуть от красоты замысла, если вышагнуть и посмотреть на свою жизнь со стороны, в масштабе. Иван Ефремов показывает, как это сделать и вряд ли я читала что-то более «реальное» за последнее время, чем роман одного из отцов отечественной фантастики.

«К реке. Путешествие под поверхностью», Оливия Лэнг

Встретить оленя было так же странно, как игуанодона, заточенного в глубине веков. Просто все мы повязаны между собой. Возле меня на восток бежало течение, неутомимое как игла. Стежок во времени, стежок во времени. Что еще нужно миру? Мои ощущения за день — прохладный неподвижный воздух, резкий чесночный запах — в какой-то миг сделались такими явственными, что гигантский, сокрытый от взора возраст Земли показался неправдоподобным, как сновидение. Я пригнула голову и вслед за оленем двинулась в лес.

Дарья Уланова

Дарья Уланова

Дизайнер

Очень полюбила книги в жанре автофикшн, и «К реке» как раз такая: неспешное повествование о пути вдоль реки Уз ведется сразу в нескольких формах, от дневника до исторических справок и эссе. Переходя от одного знакового места к другому, Лэнг вспоминает «водные» истории из прошлого: громкие сражения XIII века, жизнь Вирджинии и Леонарда Вульф, рождение «Ветра в ивах» Кеннета Грэхема. Англия в этой книге вся та же: туманная, тусклая, немного загадочная, но кажется, что страна все же раскрывается по-новому — когда взгляд обращен даже не под ноги, а куда глубже: в глубину реки, в подводные притоки. «Точечные истории», медленный рассказ и честный простой слог — то, что мне нужно сейчас: читала эту книгу в разные моменты дня, когда хотела сбавить скорость, — и это получалось сразу же.

«Комната», Ж.П. Сартр и «‎Пер Гюнт», Г. Ибсен

ПЕР ГЮНТ: Слышатся детские мне голоса?.. Плач... но похожий на пенье? Под ноги катит мне кто-то клубки... Прочь вы! Дорогу давайте! КЛУБКИ: Мы — твои мысли; но нас до конца ты не трудился продумать, жизнь не вдохнул в нас и в свет не пустил, — вот и свились мы клубками!

Дарья Шаталова

Дарья Шаталова

Редактор сайта

Год у меня начался странно: экзистенциализм — вряд ли к нему потянешься, когда все гладко — ваш выход! Первой оказалась жутковатая «‎Комната» Сартра: про безумие, любовь, тоску, несвободу, а если по-современному — про созависимость. Прочитала быстро, в ступоре, подумала, хорошо, что сейчас у многих есть хотя бы базовые представления о психологии, жаль только, не всегда помогают.

Еще перечитала «‎Пер Гюнт» Ибсена. Драма про поиск себя, смысла, еще про страх и про выбор. Пер Гюнт, и это даже не образно, «‎‎последний романтик на деревне»: смешивает реальность с фантазиями и часто сам не может отличить одно от другого. Весь его путь — метания между душевными порывами, одним «‎делом жизни» (часто случайным) и другим. Одна из моих любимых линий — встреча Пера с таинственной Великой Кривой, то есть с бессознательным. И еще момент, когда Пуговичник хочет переплавить душу Пера, будто неудавшуюся пуговицу — такой щемящий!

«Кровавая свадьба», «Йерма» и «Дом Бернарды Альбы», Ф. Гарсиа Лорка

Я зрачок колокольни,
зоркий лебедь в затоне,
призрак утра в деревьях.
Не уйти от погони!
Кто укрылся? Кто плачет в остролистах колючих?
<…>
Отогрейте! Я дрогну
среди стекол и камня!
Дверь и душу откройте,
дайте каплю тепла мне!
Замерзаю! Мой пепел
прах усопшего тленья,
у костра не согреют
ни леса, ни селенья.

Катерина Билалова

Катерина Билалова

SMM-менеджер

«Кровавая свадьба», «Йерма» и «Дом Бернарды Альбы» — это «деревенское» трио трагедий Федерико Гарсиа Лорки, испанского драматурга, которого я не обошла в универе только благодаря спектаклям моей талантливой подруги, режиссера Марии Побережнюк. 

Цитата, которой захотелось поделиться — монолог Месяца. Он освещает преступный путь влюбленных, но не для того, чтобы помочь им, а чтобы погоня скорее их нашла.

Для знакомства или продолжения чтения пьес Лорки советую перевод Натальи Малиновской — очень красивый, звучный, песенный слог, от которого не хочется отрываться. В интернете я нашла другие вариации, но, увы, такого потока там нет, глаз спотыкается и будто бы продирается через текст, вместо того, чтобы плыть по нему, получая и образы и магию слова.

«О чем мы молчим с моей матерью. 16 очень личных историй, которые знакомы многим», Мишель Филгейт

Возможно, мы все в такой момент чувствуем перед собой огромную зияющую пропасть, — когда наша мать совершенно не соотносится с тем, что, на наш взгляд, должно подразумевать понятие матери, и со всем тем, что это, по идее, должно бы нам давать.

Соня Добрынина

Соня Добрынина

Ассистент редакции

Вот уже пару месяцев я неспешно читаю книгу «О чем мы молчим с моей матерью». Каждое эссе хочется смаковать и перечитывать, возвращаясь на пару абзацев назад.  На этих страницах неожиданно узнаешь себя, свою маму, ее маму — всех матерей и детей. В какие-то моменты это очень грустно, а в какие-то, наоборот, очень тепло: эта книга как будто дает ощущение «‎неодиночества» — того, что тебе есть, с кем разделить свою историю. Она о бунте и подростковом кризисе, о взрослении, об ответственности, о выборе, о сепарации — матери от ребенка и ребенка от матери, о женщинах. А еще это очень важная порой возможность стать наблюдателем (или хотя бы читателем) и посмотреть на собственную историю через призму чужих описаний. И очень интересная возможность, надо сказать.

«Глазами ящерицы», Филипп Дзядко

Она везла меня по бульвару на санках. У нас была игра — я убегал от нее и кричал: «я уезжаю навсегда», потом бежал назад, и мы обнимались: «я вернулся». И вспоминая, я это теряю, уже не различаю, что было со мной, что рассказала мама, а что пропало. Чьи это были санки — мои или брата? Почему мои санки навсегда связались с рассказами о санках из чужого детства? Тот ли это бульвар?

Соня Гришаева

Соня Гришаева

Куратор Школы Seasons

Книга «Глазами ящерицы» посвящена стихотворениям Михаила Айзенберга, но и сама написана так тонко и точно, как будто в рифму. С ней у меня случилась любовь с первого взгляда на обложку и с чтения первых страниц. Филолог Филипп Дзядко не просто анализирует стихотворения, а вглядывается в каждое слово, делится собственными воспоминаниями, образами, ощущениями и мыслями от прочитанного, открывая тем самым более глубокие смыслы, чем кажется на первый взгляд.

«‎Даниэль Штайн, переводчик», Людмила Улицкая

Это всегда очень трудно решить — что можно говорить, а что надо удержать в себе.... Человек может знать только то, что способен вместить.

Наташа Власова

Наташа Власова

Директор Школы Seasons

«‎Даниэль Штайн, переводчик» Людмилы Улицкой — это моя библия. Я, в целом, возвращаюсь часто к книгам Улицкой и знаю многие отрывки наизусть. Еще чаще —слушаю, все книги писательницы озвучены великолепно, пронизывающе совпадают с моим внутренним сценарием. Иногда все же перелистываю, натыкаюсь на старые пометки. Сейчас отзывается такая: наша ответственность перед другими — не сдержанность и не искренность, а бережность.

Читайте также:

Материал обновлен: 21-06-2022