Текст: Мария Лебедева
Материал опубликован в весеннем номере Seasons:
Любой отрезок культуры выделяет одно из трех слов: невозможность определить, кто я сам; непонимание, что за ты — другой; безъязыкость во всем относительно чувств.
Мы достаточно долго топтались на «я». Советы по отношениям из журналов нулевых и десятых — эпохи расцвета пикапа — предлагали «ты» как модный аксессуар. Статьи «Как понравиться парню» рисовали беднягу таким простаком, падким на яркость помады (а уж приглашение установить что-нибудь на комп должно было его покорить). Эксперты в сфере соблазна уверяли: знакомиться с девушкой надо, сходу ее оскорбив, иначе еще возомнит себя слишком ценным товаром.
Сейчас люди будто бы заново учатся интересоваться другими: любить, дружить, объединяться.
Популярная психология проникала все глубже в культуру. Больше людей захотело узнать о себе. Только из постулатов поп-психологии массовая культура усвоит лишь то, что понравится зрителю. Например, идея о том, что чья угодно свобода закончится там, где началась свобода другого, предполагает мысль о ком-нибудь, кроме себя. То есть не признавать свою точку зрения универсальной и одновременно представить то, как строится мир в голове у другого. Это непросто и страшно. При этом потребность в другом остается, и Донн, повторенный Хемингуэем, со своим «нет человека, который был бы как Остров, сам по себе» не становится резко неправ. Возникает протяжное «э-э-э»: этика — новая, старая, вечная — без эмпатии работает на эгоизм. Собственные чувства видятся глубже и полнее. Эмоции другого — манускрипт Войнича, наспех собранный из того, что один был способен увидеть, а другой — решил показать. Чтобы прослыть хорошим, достаточно следовать инструкции, тщательно подбирать слова. Отношения здесь — такой спор, кто из двоих совершенней. Победитель — едва ли не тот, кто первый крикнул: «Токсично!»
Больше как будто и нет недостатков, когда речь идет о себе. Но одновременно культура предполагает, что такая своя правда может быть у любых персонажей. Диснеевская «Малефисента» начинается с фразы: «Вы наверняка слышали эту историю раньше, но то, что вы слышали, — неправда, вот как все было на самом деле». В этом вся суть старых сказок на новый лад, когда на привычные сюжеты или исторические события предлагается взглянуть глазами тех, кто раньше не имел права голоса, в том числе антагониста. Никого нельзя лишать жизни, любое насилие недопустимо — а насчет всего остального можно с разных сторон покрутить.
Укореняется в литературе жанр автофикшн — одновременно анализ себя и фантазия о себе. В основе сюжета — моменты из биографии, но то, как именно соотносится реальное и вымышленное, известно лишь автору. Появляется столько сложных, запутанных «я», беззащитных под взглядом другого, что возникает вопрос: какой же он, этот взгляд?
Болезненный страх отвержения, невозможность рискнуть и довериться переизобретают то, что давно уже существовало — воображаемые отношения, не ставящие целью узнать другого: делюженшип. Считается, Данте видел свою Беатриче всего трижды в жизни. Делало ли это его чувства ненастоящими? Партнер для делюженшипа может вовсе не существовать: быть не только актером или случайно увиденным человеком, но и, например, книжным персонажем. По сути, это кино в голове, где все актеры играют исключительно по правилам воображающего. Никакая реальность не может предоставить полный контроль.
В конце прошлого года внезапным англоязычным хитом стали «Белые ночи» Федора Достоевского, повесть ранняя и не самая известная: юные читатели неожиданно узнали себя в бесконечно одиноком, неловком главном герое.
Сейчас люди будто бы заново учатся интересоваться другими: любить, дружить, объединяться. Вместо книг о том, как выгодно использовать свои связи, — курсы, как найти друзей, если ты уже вырос; вместо пикапа — как построить здоровые отношения. Что получится — непонятно. Сначала был просто вопрос.
Читайте также:
По понедельникам будем присылать
письмо от команды, а по пятницам —
подборки лучших материалов
Нажимая «Подписаться», я даю согласие на обработку моих персональных данных
