• 3174
Рекомендуйте друзьям

Теодор Курентзис — один из самых значимых людей в классической музыке России и мира.

Дирижер, создатель оркестра MusicAeterna, художественный руководитель Пермского оперного театра и Дягилевского фестиваля, обладатель шести «Золотых масок» как лучший дирижер, не считая наград за спектакли. Он родился и вырос в Афинах.


19–21 мая 2017 Школа Seasons приглашает на weekend в Пермь на Дягилевский фестиваль, где мы услышим премьеру оперы Аны Соколович «Свадьба» и лекции Ляли Кандауровой. К поездке еще можно присоединиться, программа и запись здесь.



Фото Антон Завьялов.


Слово

Про Грецию нужно сказать прежде всего вот что: это очень поэтическая страна. Я считаю, что самая красивая поэзия была написана в Греции, начиная с Еврипида и Эсхила две с лишним тысячи лет назад и заканчивая нашим современником Мильтосом Сахтурисом.

Греция — страна не для тех, кто ищет эфемерного. На поверхностном уровне она дается очень легко: солнце, море — кажется, какое хорошее место, приятно находиться. Ее величие действительно связано с солнцем, но заключается в другом.

Греческое солнце заставляет тебя обратить внимание на то, что есть у тебя внутри.
Для грека это может быть непонятно, я начал ясно видеть это, находясь на расстоянии.

Греция — это язык Гомера и Нового завета, это мысль, это идеи. Это место, куда пришло и где прижилось христианство, именно потому, что этот край источает особую логику. Что-то там заставляет тебя отстраниться от инстинкта и включить свою духовную часть.

Греция — страна, которая помогает тебе понять: на свете нет вечности, ничто не длится, кроме энергии слова. Этот невероятный потенциал есть даже у простейших слов греческого языка. Например, мы говорим слово φωνή — foni, что значит «голос», отсюда «граммофон», «фонетика», «фонограмма». Для грека это слово однокоренное со словом φως — fos, что значит «свет». Оба они связаны с глаголом «освещать», то есть голос есть освещающее средство, посредством голоса я освещаю свой замысел: через свет вступаю с тобой в коммуникацию. Этот свет, его архитектура и энергия очень важны в философии языка. Евангелие от Иоанна начинается со знаменитого «В начале было слово» — Ἐν ἀρχῇ ἦν ὁ λόγος. Последнее слово здесь «логос» — что значит и «слово», и «причина», и «обещание», и «разум», то есть эту строчку невозможно перевести. Основная масса богословских книг считаются непереводимыми. Вот почему для того, чтобы понимать большинство философских понятий, ты должен жить там и каким-то загадочным образом ловить в воздухе этот букет смыслов, не всегда параллельных, не общих. Они становятся общими, когда находятся уже в нашем мире. А пока они идут из другого, придется тебе самому их расшифровать.

Греция — организм, совершенно самоуправляющийся и во многом протестующий против ценностей современного мира, который не имеет таких корней.

Мир старался обновить греков, сделать их «цивилизованными европейцами». Это невозможно.
Скорее у нас есть общее с сербами и русскими. Мы связаны и в эмоциональном, и в языковом смысле: это общий алфавит, кириллица. Явления греческого языка, которые непереводимы ни на какой другой, могут быть отчасти переданы на русском благодаря той колоссальной работе, которую проделали некогда Кирилл и Мефодий, Максим Грек.

Я придаю огромное значение языку, потому что он заставляет нас перейти на другой уровень; язык дает нам шанс на общение, а значит, на то, чтобы почувствовать друг друга. Влюбленные, целуясь, прикасаются к оболочке, но их души не целуются: контакта у них нет. При повседневном разговоре мы общаемся, но зачастую общения тоже не происходит. Поэтому пары могут договориться о каких-то основных ценностях, о своих нравственных позициях и поведении, однако исследовать первоначальный хаос, предшествующий речи, — это совсем другое. Для этого нужен очень сознательный язык, причем не важно, носитель ты или нет.


Фото Алексей Гущин.


Память

Я родился в Афинах. По крови я — абсолютно беспримесный грек, это редкий случай. На три четверти я — афинянин, на четверть — из Константинополя, ныне это Стамбул. Там еще с византийских времен жила семья моей бабушки, там родилась и она сама. Я застал Грецию во времена хунты (режим военной диктатуры начался там в 1967 году). Я родился позже и рос на фоне разгара революционно-анархистских настроений среди молодежи, протестовавшей против режима.

Греция, которую я помню, — это место, где на протяжении столетий действовало множество разных людей и каждый оставил свой отпечаток. Это потоки истории, наследующие друг другу, и память: не человеческая, а память места. Поэтому быть греком — это значит развиться в этих краях, получить воспитание, разлитое в воздухе невидимой силой, и в то же время не зависеть от топографии: каждый человек, находящийся в Греции долго, через какое-то время обнаруживает характерные особенности, неизменные с античных времен. Поэтому греком можно стать, приехав и проведя там достаточно времени.

Греция — место, где находится золотая середина между Востоком и Западом. Там Аристотель указывает на землю, и Платон указывает на небо, как у Рафаэля на фреске, изображающей Афинскую агору.

Афины всегда были городом-государством, и всякий, кто начинает жить в нем, рано или поздно, так или иначе начинает жить по его правилам. Этот сочный, немного сонный город сильнее человека, причем ты не сразу это замечаешь.
Но когда оказываешься в старом центре, идешь, например, на агору, вдыхаешь воздух, ты совершенно ясно понимаешь: земля говорит, они все там. Я не встретил такого ни в одном другом городе.



Фото Антон Завьялов.


Театр

Но не только Афины. То же чувство испытываешь, например, в Эпидавре. Это наиболее полно сохранившийся, идеальный театр на Пелопоннесе. Здесь нужно немного сказать о философии театра. Мы говорим слово «амфитеатр», имея в виду полукруглую конструкцию, а между тем что такое αμφι? «Амфи» — это вопрос, двусмысленность, это нечто, ставящее слова под сомнение, что-то несовершенное и открытое для трактовки. Действительно, античный театр разомкнут, он вопросителен. Почему он не закрывается, как обычный? Во-первых, театр всегда строился на очень неслучайном месте.

Рядом с Эпидавром находится Асклепион — храм, посвященный богу-врачевателю, место, куда люди приезжали для исцеления. Театр напрямую связан с этим: он тоже был символическим видом терапии, сейчас бы сказали — психотерапии.
Люди проводили там по восемь часов при тридцати градусах жары, и важнейшим компонентом театра был, как и в психотерапии, процесс задавания вопросов. Для этого в античном театре существовал хор — связующее звено между зрителем и действующим лицом. Хор в античной трагедии — это актеры, но они приближены к аудитории и выражают впечатления и внутренние замыслы протагонистов. Комментируя, они как бы вслух задают вопросы к драматическому действию и приглашают зрителя создавать эти вопросы вместе с ними. Они помогают ему пройти правильный путь.

В театре играли только мужчины, и это касалось даже женских персонажей: роли исполнялись в масках, позже это перейдет в Византию. Зрителю не было интересно видеть лицо актера, его индивидуальные черты. Он был идеограммой, суммой образов. «Мужчин» и «женщин» в театре не было, роли были очень условны, чтобы создающаяся тяга не была половой, а работали только архетипы. Глядя на них и формируя этот бесконечный, многочасовой вопрос, зритель волей-неволей должен проектировать самого себя. В большинстве случаев вопрос не имел ответа. Тогда с помощью театральной машинерии появлялся deus ex machina (дословно — «бог из машины»), который говорил: «Ответа нет, я разрешаю драму».

Когда театр замкнулся, «закрылся», действие утратило этот момент становления и вопросительности. Поэтому Римская империя получила уже совершенно другой театр. Великое и сложное искусство сменилось увеселением и жестокостью: театр стал местом, где воевали и гибли, где казнили христиан, — началась эпоха декаданса, падения античного театра.


Фото Алексей Гущин.


Бог

Как ни странно, мифология для Греции — не самое главное. Она была неким началом, необходимым для того, чтобы выстроить язык и мышление. Это очень важно понять.

В России Греция ассоциируется с «мифами и легендами». При этом для меня она, как для грека, ассоциируется с искусством, философией и христианством.
Божественная литургия, которую делали греки — Иоанн Златоуст и Василий Великий, который жил в Греции, — похожа на античную трагедию, которую они взяли в качестве образца: там точно так же есть протагонист, корифей, хор. Больше того, во II–III веках существовало такое явление, как христианская драма, например трагедия «Христос Страждущий», написанная по образцу Эсхила, Еврипида и Софокла.

Очень многие вещи перешли из Древней Греции в христианство. Придя в Афины, апостол Павел, по его собственным словам, проповедовал «неведомого бога» — пока не имеющего имени, интуитивно неназываемого, но которому греки тем не менее приносили жертву.

Древнегреческое искусство не сделало существенных шагов вперед, за ним мог последовать лишь закат. Оно само по себе было периодом совершенства, недостижимого в течение долгих последовавших лет. Представьте себе «улучшение» скульптур Праксителя или драм Эсхила. Его «Прометей», по сути, история о воскресении. Она связана с Элевсинскими мистериями: это таинства, посвященные процветанию и плодородию и овеянные огромной загадочностью. Они были очень важны для греческой культуры: до сих пор в языке есть фразы, связанные с Элевсинскими мистериями, то есть вошедшие в него более двух тысяч лет назад и сохраненные в неприкосновенности. Эсхил, написав «Прометея», раскрывает очень большие секреты, и другие иерофанты — жрецы, посвященные в таинства в Элевсине, — хотели убить его. В тексте драмы есть эпизод, где прикованный Прометей отвечает на вопрос о своем самом большом преступлении. Он говорит, что повинен превыше всего не в том, что украл и принес человечеству божественный огонь, а в том, что он научил людей не бояться смерти. Эта фраза — о воскресении, об открытии тайн Элевсинских мистерий.



Фото Антон Завьялов.


Детство

Если бы я мог визуально изобразить свое детство, оно было бы желтого цвета, как маргаритки и ромашки, росшие вокруг нашего дома. И звуки: детские игры, милитаристский шум, связанный с хунтой, льющиеся поверх этого Doors и The Rolling stones. В моем детстве Греция была сосредоточением хиппи, и я помню, как маленьким ходил и рассматривал их.

Афины — сравнительно большой город, но мы знали их всех по именам. Неподалеку от дома жил дядя Стефанос, державший продуктовую лавку, рядом была еще одна, где торговали рыбой.

Заходишь в лавку — там характерный запах, распятие на стене — и спрашиваешь у хозяина, как он поживает, здоровы ли дети, передаешь привет от родителей.
Эти люди были богаты: магазин мог быть скромным, почти сарай, но в нем обязательно были цветы. В этом и есть цивилизация: она не только в античных бюстах, а в том, что хозяин рыбной лавки берет большую жестянку из-под оливкового масла, насыпает туда землю, и в ней растут цветы. Они обязательно есть в каждом доме, среди полной нищеты. Цивилизация — не в факте богатства, а в его аллегории, которая находится там в ДНК.

Моя мама — музыкант, поэтому жизнь была во всем связана с музыкой. Школа была кошмарным сном, иногда мне по-прежнему снится, что нужно идти туда. Мне нравилось узнавать новое, но система!.. Дети, которые были носителями идей своих родителей, навязанный порядок, бессмысленность. Сейчас я больше люблю знание, интересуюсь вещами больше. Тогда я просил маму только забрать меня оттуда насовсем, сделать так, чтобы она всему научила меня сама.

Я был очень нелюдимый ребенок, в основном молчал и не любил общение — потом пришлось много и осознанно стараться, чтобы изменить это. Многие считали, что я сноб, особенно когда я был подростком.
Именно чтобы не стать снобом, я позже приложил огромное усилие к открытому общению с людьми. Хорошо, когда считаешь себя бессмертным; я думал о смерти еще с детства. Взрослея, я постарался быть другим в результате сознательного выбора. А сейчас я стараюсь соединить и осознать все то, что я есть, и смириться с этим.


Люди

Мое поколение было поколением андеграунда, мы были афинские «сложные подростки». На нашу долю выпала масса масштабных движений: афинский андеграунд был самым активным в мире, более безумным, чем берлинский, я говорю это без преувеличения, то есть вещи, которые мы знали и делали тогда, больше не существовали нигде. Я не знаю почему. Сейчас мы с братом иногда заговариваем об этом и понимаем, что жили среди явлений, о которых в Европе тогда не знали. Но Греция оставалась собой.

С огромной отчетливостью мне запомнился один эпизод: я спешил на свидание, которое много значило для меня, и шел поздно вечером через парк. Я увидел лежащее существо, невозможно было понять, мужчина это или женщина, не то в наркотическом забытье, не то мертвое — на скамейке. На нем не было обуви, и мне бросились в глаза красные ногти, поэтому я подумал, что это женщина. Город был наводнен разного рода сомнительной публикой, к тому же я спешил — в общем, я пошел своей дорогой. Ожидая такси на выходе из парка, я вдруг понял, что не могу идти и говорить какие-то красивые вещи после того, как на моем пути был этот мертвый или умирающий человек. И я пошел обратно. Я приблизился к этой девушке, попытался с ней заговорить и очень осторожно к ней прикоснулся — грязь, зараза, СПИД, мало ли. В этот момент мимо шли какие-то деды, греческие старики лет восьмидесяти. Они увидели нас, и вот что было дальше: один из них поднял ее, приобнял, убрал волосы, заглянул ей в лицо и начал спрашивать: а ну, милая, что с тобой, открой глаза! тебе плохо? что случилось? почему ты здесь? ты ела? тебе есть, где жить? есть кто-то из близких? куда отвести тебя? Я стоял рядом и был в шоке. Это был очень простой человек из народа, им двигали не высокие этические соображения, он просто подошел, увидев, что это было нужно. Наше поколение много воевало, придавая значение эстетике, в то время как научиться настоящему можно было у этих людей. Этот эпизод произвел на меня очень большое впечатление.



Фото Алексей Гущин.


Подписка на новости Seasons

  • 3174
Рекомендуйте друзьям