• 9276
Рекомендуйте друзьям

Недавно мы собрали студентов лучших московских театральных школ на театральной площадке нашего весеннего фестиваля «Дизайн-субботник» Seasons. Два дня в огромном цеху бывшего хлебозавода № 9 шли спектакли, прогоны, репетиции и показы фрагментов.

Режиссерский факультет ГИТИСа превратил весь цех в пространство эксперимента. Мы увидели режиссерские фрагменты, многие из которых невозможно увидеть даже в самом ГИТИСе.

Залина Кантемирова поговорила с мастером и его студентами о том, чем в обучении мешают смартфоны, чем отличается нынешнее поколение от предыдущих и какие впечатления у поступивших от прослушивания.



ОЛЕГ КУДРЯШОВ

мастер



Каждый последующий курс принципиально отличен от предыдущего. Поколения меняются настолько резко и выразительно, иногда в лучшую сторону, иногда не в очень. Этот курс достаточно своеобразен. Они много работают, много показываются, они трудяги. У них, конечно, есть свои сложности.

Я вот все больше веду войну со смартфонами, меня так раздражает наличие этих говорящих предметов у них в руках, поэтому я хочу, чтобы перед началом занятий они складывали их в какую-нибудь кастрюлю и занимались живой жизнью: глазами, лицами, психикой других людей.

Люди все меньше присматриваются друг к другу, меньше интересуются друг другом, живых людей заменяет какой-то виртуальный образ, который сами себе нафантазировали. А для актера это очень важно.
Человек от этого беднеет, внутренняя глубина уходит. Хотя они ребята замечательные.

В педагогике существует один главный термин — «процесс», это длительное пребывание в другом человеке, длительность общения, взаимоотношений. Когда этот процесс рвется, становится фрагментарным, то начинается беда — внутренняя неустойчивость. Я совершенно бываю убит, когда еду в метро, и какие-нибудь мальчик и девочка, которые очевидно близки, утыкаются каждый в свой экран. Это короткое общение, не очень глубокое и быстро исчерпывающее себя. И это, конечно, в полной мере свойственно и моему нынешнему курсу. Но они вынуждены меняться, потому что, когда им дается огромная сцена в Чехове, где надо существовать и по первому плану, и по второму, они вынуждены делать усилия, и я тогда радуюсь за них.

У них огромные нагрузки, они просто задыхаются от отсутствия времени. Там утонуть с головой можно, у них, например, в этом семестре Чехов и Беккет — поди совмести их, поди пойми одновременно, у кого что.


У них уже несколько спектаклей есть: «Подросток» по Достоевскому, «Встречи в пространстве расставаний» — русская поэзия начала XX века, «YouTube / В полиции», на подходе Пелевин. Два из них они уже играют в театрах — в «Практике» и в Мастерской Петра Фоменко.

Эмоциональная нагрузка огромная, но они очень быстро успокаиваются — это тоже особенность этого поколения, быстро становятся довольны собой. Им кажется, что они уже всего достигли, держат Бога за бороду, хотя им еще очень много надо сделать.

Мне все-таки не хватает их творческой инициативы, самостоятельности. Может, я обижу их, но они привыкли немного к корму с руки, надо, чтобы они были более самостоятельны.
Но мы стараемся учить их в широком диапазоне — главное, хорошая литература и хорошая драматургия. Они очень много читают и очень много изучают.

Несмотря на то, что театр сегодня очень меняется и приобретает разные формы и очертания, я убежден, что театральное образование во многом должно оставаться консервативным, все-таки, во всяком деле существует база, которая накапливалась веками. База, извините за банальность, это Станиславский — жизнь человеческого духа, никуда от этого не деться. Дух должен быть у человека.

У нас большая режиссерская группа, и у всех по несколько отрывков, очень большая работа, но, все равно очень трудно, конечно, всех равномерно грузить. Они такие разные — к третьему курсу это уже обнаруживается в полной мере, и очень разные возможности у всех, но мы стараемся.

Когда я набираю курсы, для меня, в первую очередь, важна заразительность, способность увлечь, обаять зрительный зал. Но на вступительных экзаменах это не всегда легко распознать, потому что многие студенты просто зажимаются.
Главное — угадать зону его зажима: он сам, или наличие посторонних людей, или ситуация экзамена. Это очень важно, потому что времени на приемных экзаменах мало и не всегда удается это сделать по-настоящему глубоко. Иногда ошибаешься.

Это чудовищно трудная профессия, так трудно угадать, кто перед тобой. Потому что только после долгого контакта с человеком начинает проявляться его личность, его настоящая личность, не маска, а подлинная его природа.




ГРИГОРИЙ ДОБРЫГИН

педагог, режиссер


Ребята удивляют смелостью. Когда мы работали над спектаклем «YouTube / В полиции», меня поражало, как «остро» они все делали. Я лично никогда такой актерской смелостью не обладал. У них очень мощная стартовая скорость, но долгого дыхания им пока не хватает. Это особенность их поколения — «ленточное мышление», когда постоянно меняется картинка. На первом-втором курсе, например, они быстро уставали: я давал им игру, задание, но им быстро все надоедало. Они держали в тонусе педагогов — надо было вбрасывать постоянно что-то новое.

У нас, когда мы учились у Олега Львовича, были страх и доверие, а у них дефицит и того, и другого. Но если они тебе поверили, то как паровозы идут за тобой.
Мастер с нами был, конечно, жестче, на предыдущем курсе о нем вообще какие-то страшные легенды ходили, но и с нами тоже он был очень строг — люди из мастерской просто летели. Сейчас он стал мягче.



СТУДЕНТЫ


Арсений Сергеев, Муся Тотибадзе, Дина Губайдуллина, Наташа Сапожникова, Евгений Засецкий, Даша Коныжева, Глеб Меркулов, Дима Симонов, Кирилл Корнейчук, Полина Золотовицкая, Лиза Янковская, Владислав Ташбулатов, Вера Колесникова, Илья Никулин, Петр Алексеенко, Иван Борисов, Петр Норец, Игорь Кузнецов, Филипп Гуревич, Наташа Шурганова, Мария Тухарь, Иван Борисов, Ксения Самодурова, Дима Попов.


О мастере

«Я первый раз пришла поступать к Кудряшову в 17 лет на режиссуру и не поступила, ждала четыре года следующего набора и спустя 4 года пришла именно к нему. Правда, в промежутке я поступала в Берлине в Академию Эрнста Буша, но еще на конкурсе почувствовала, что мне не очень там комфортно. Именно там я поняла, что точно хочу к Кудряшову, что мне нужна атмосфера более доброжелательная. Там очень прессовали, мне было очень неуютно. На конкурсе сидел известный очень режиссер Остермайер, и он меня просто уничтожил, он очень настаивал на том, что я все неправильно делаю, а он прав, и очень он жестко на этом настаивал. А Олег Львович прежде всего педагог, его цель разглядеть, что хочет сказать человек. На разборе показов он всегда видит, что хотел, но, возможно, не смог сделать студент. Он очень внимательно относится ко всем и всегда пытается понять, куда ты хочешь двигаться. Он никогда не скажет тебе, как делать, но поможет самому найти решение. Он очень чувствует, что ты хочешь».

«На самом деле, я когда пришел, я вообще не знал как Олег Львович выглядит, поэтому все время кого-то другого принимал за него».

«Я тоже пришел на прослушку и увидел, как потом выяснилось, другого педагога — Олега Глушкова. А он весь в татушках, у него такая борода, а рядом Олег Львович сидел. Я долго смотрел на них и думал: „Кто же из них мастер?“, и решил, что тот, что в татушках — мастерская такая модная. И только когда я вышел, мне объяснили, кто есть кто».



О поступлении

«Я сначала поступал на режиссуру, но проспал. У меня был очень старый телефон, будильник не сработал. И мне позвонил аспирант и сказал: „Здравствуйте, Евгений, а вы где? — В кровати. — То есть вы не придете? — Я бегу уже“. Я разбил свой телефон, бежал весь в слезах: „Это конец, ну как ко мне после этого относиться будут!“ Но мне выдали задание, выделили актеров для него, что-то там я сделал, потом весь день ждал результатов, и вечером меня вызвали в кабинет, и там сидел Олег Львович. Тогда я с ним первый раз поговорил. Он меня спросил: „Ну, что ты не пришел? — Проспал. — Ясно“. И все. Меня попросили из кабинета, я весь в эмоциях пошел, ударил кулаком в стену, разбил руку, меня догнали и сказали, чтобы я ждал результатов. И потом выяснилось, что я поступил, но на актерский».

«Само поступление сильно отличалось от других поступлений. Во всех институтах ты просто читал программу, а здесь Олег Львович сразу включался сам: „Так, Миша, включай музыку“. Ну, музыкой это было назвать сложно — набор звуков. „Вот тебе партнеры, читай монолог и начинайте как-нибудь вместе двигаться“. И тут твой мозг включается. Я помню, как мы с Лизой и с Анфисой пытались делать какое-то кабаре, всякие задания, и я танцевала какое-то бешеное танго, а потом подумала: „Ой, у меня, наверное, трусы просвечивают через колготки“ — платье было летящее, и я начала уже поскромнее танцевать. И мне Татьяна Александровна Тарасова, педагог, говорит: „Колесникова, мы ваши красные трусы уже все видели“. А Олег Львович все время ходил вперед-назад со сложенными руками и что-то бубнил под нос, и я не могла вообще ничего понять по его лицу, оно было совершенно непроницаемое».

«Ждать результаты было очень трудно. Ко мне приехала мама, я нервничал, и мы с ней пошли гулять по Москве. А потом мне позвонил человек с неизвестного номера и сказал: „Срочно в ГИТИС, вас вызывают".
И я бежал пешком километра три — не догадался спуститься в метро, в слезах, думал, что опоздал, всех уже набрали, а я гулял с мамой по Москве».

«Я за год узнала, что набирает Кудряшов, но подумала: „Я не пою, я точно не поступлю“. На первом туре меня слушал Михаил Леонидович Фейгин. Я не прошла у него прослушку. Но я очень хотела, поэтому подождала неделю, больше на другие прослушивания не ходила. Я понимала, что происходит что-то важное в жизни, я не могла спать. И я пришла через неделю опять, с тем же репертуаром, а водил всех аспирант, он всех запоминал и повторно не пускал. Взяла дедушкин рюкзак, там было несколько платьев, чтобы переодеться, как-то законспирироваться. Думаю, ладно, терять нечего, захожу в аудиторию, а там опять Михаил Леонидович. Я сижу вот так у окна в профиль, чтобы он меня не узнал, не смотрю в глаза, потом пошла, читаю все то же самое и понимаю... что он меня не помнит. Ну и, как обычно, мне говорят: „Ну теперь спой“, я делаю паузу, трагическое лицо, понимаю — все кончено. Но меня пропустили дальше, сказали только песню поменять и переодеться. И потом я каждый тур думала, сейчас меня точно вспомнят и всем расскажут».


«Я вообще жил в Петербурге и ухаживал за одной девушкой, а она говорила, что мечтает поступить к Кудряшову.

Я не знал кто это, но подумал — „Ну что, я ее люблю — поеду за ней". В итоге она не поступила, а я вот каким-то образом поступил.
Надо было оставаться в Москве, денег не было, жить негде и мне мама моей питерской подруги, которая на Белорусском вокзале работала кладовщиком у торговцев, которые в поездах торгуют, стелила матрасик около холодильника в кладовке, а днем я бродил по Москве, потому что днем там нельзя было оставаться».


Об актерской профессии

«Мы такие художники — копиисты. И наши спектакли: и „YouTube / В полиции", и „Встречи в пространстве расставаний" — это что-то подсмотренное. Наш путь через подсмотренное, через кражу, как у Пикассо».

Подписка на новости Seasons

  • 9276
Рекомендуйте друзьям

2015 © Сизонс проджект. Дизайн разработан в ARENAS ® lab
Программирование и поддержка polevich digital